Ювелиръ. 1812 (СИ), стр. 49

Александр отвернулся от собственного бледного отражения и уставился на улицу. У крыльца меняли лошадей. Лакей высоко задрал фонарь, кучер молча перестегивал постромки. Умилительная мирная сценка, если забыть о горе рапортов на столе.

Бонапарт обожал вырывать капитуляцию еще до первого пушечного залпа. Войска у границы всегда служили лучшим аргументом.

Тильзит напомнил чувством дежавю. Жара, плеск речной воды о доски плота, теснота. Бегающие, цепкие глаза корсиканца. Разговаривать после Фридландского разгрома приходилось с позиции побежденного.

Затем случился Эрфурт с его театрами, расшаркиваниями и сусальным согласием. Наполеон виртуозно загонял собеседника в угол, вынуждая выдавать капитуляцию за добровольный выбор. Александр тогда улыбался в ответ, прекрасно понимая истинную цену этим клятвам. Между речами о вечном союзе и реальным доверием зияла бездна.

И все же иногда император французов давал задний ход, в те моменты, когда политический шантаж приносил больше дивидендов, чем штыковая атака. Хотелось верить, что Бонапарт вновь затеял свою излюбленную игру.

Дьявол крылся в деталях. Их накопилось много. Корпуса у реки, бесконечные вереницы обозов, понтоны, бурление в Литве и экстаз варшавской шляхты. Да, корсиканец любил нагнать жути. Но иногда густой дым означает настоящий пожар. Человек действительно готов отдать приказ.

Придется держать удар.

А если решение в Тюильри уже принято?

Александр нахмурился. Сохранит ли Барклай строй при отступлении? Успеет ли Багратион вырваться из клещей? Литовские паны мигом начнут высчитывать, чья сторона берет. Петербургские салоны займутся поиском козлов отпущения еще до выстрелов.

Государь был повязан условностями. Александр уперся лбом в холодное оконное стекло.

В домах гасли огни. Обыватели ложились спать, чтобы завтра вновь обсуждать цены на овес. Вглядываясь во тьму, император яростно уговаривал себя: Наполеон еще может сдать назад. Бряцать оружием, выкручивать руки дипломатам, заставить весь мир с ужасом пялиться на Неман в ожидании русской капитуляции. Старый проверенный фокус, довести угрозу до абсурда и выдать это за дипломатическую победу.

Нужно просто переждать…

Глава 22

Я проводил Кульнева взглядом до самых штабных палаток. Яков Петрович держался с небрежной грацией. Возле дороги перед ним расступались казаки, офицеры тянулись к козырькам. Генерал отзывался с хрипловатым весельем. По одному только гулу голосов становилось ясно как армия его обожает.

От этого всеобщего обожания на душе заскребли кошки. Кульнев погибнет совсем скоро. В самом начале кампании.

В лоб такую проблему не решить. Подойди к рубаке-кавалеристу с советом беречься летящих ядер — он просто расхохочется. Такие, как Кульнев, лезут в самое пекло первыми.

Рядом переминался Денис Давыдов. Улыбка после встречи с Кульневым еще играла на его губах, однако взгляд уже сделался цепким. Идеальный кандидат. Знает генерала по прежним войнам, служил с ним. Да и в нашем Отряде Денис Васильевич давно прижился: еще под Архангельским в усадьбе Юсупова гонял вместе с нами по бездорожью. Ему не нужно разжевывать реальное назначение «Аврор».

— Денис Васильевич, на два слова, — негромко позвал я, увлекая его за собой. И бросил через плечо: — Федор Иванович, одолжу Давыдова на пару минут?

— Забирай, Григорий Пантелеевич, — отмахнулся Толстой.

У края стоянки мужики разгружали последние подводы. В лагере шепот разносится по палаткам, поэтому я сразу перешел на деловой тон.

— Порядки Отряда знаешь, Денис Васильевич, — начал я. — Здесь медом не намазано. Дороги незнакомые, неразбериха с приказами… Федор Иванович у нас начальник, все распоряжения идут через него. Но мне позарез нужен человек, способный держать прямую ниточку с авангардом. Конкретно — с Кульневым.

— С Яковом Петровичем?

— Именно. Ты к нему подкатишь как свой. У любого другого штабные крючкотворы сломают всю задумку. Тебя же выслушают хотя бы.

— И что прикажешь передавать, Григорий Пантлеич?

— Диспозицию. Где наш лекарь, где стоят подводы. Как раздобыть свежих лошадей. Узнаешь, что Кульнев затевает движение — дай знать. Появится у них там тяжелый раненый, врачебный ящик должен умчаться тотчас.

— Полагаешь, его скоро пустят в дело?

— Он сам его себе найдет.

— Будто нянькой хочешь приставить меня к нему…

— Боже упаси. Яков Петрович от надзора взбеленится. Физически ты остаешься при Толстом, но держишь руку на пульсе авангарда. Увидел шанс придвинуть лекаря поближе к позициям — шепни мне. Потребуется — напомни самому генералу про наши быстрые экипажи.

— Рассмеется ведь.

— И пусть. Лишь бы вспомнил, когда прижмет.

Давыдов усмехнулся.

— Кто видел «Авроры» в деле, тот не забудет.

— Вот и славно. Армейские и так пялятся на нашу технику, как на ярмарочное чудо. Полезут кататься ради форсу, а нам потом машины клепать да спирт списывать.

Я задумчиво потер пальцем подбородок. Сколько ему можно выложить? Недоскажешь — решит, что с ума сошел. Переборщишь с откровениями — засыплет вопросами, на которые нет ответов. Правдой я и сам владел весьма условно.

— Кульнев — душа армии, Денис Васильевич, — тихо произнес я. — Солдаты за ним в огонь пойдут. Окажись он в опасности, рядом должен находиться толковый офицер, чтобы донесение летело галопом.

— Ты за него боишься.

— За всех боюсь. Грянет война — счет смертям пойдет на тысячи. Всех не заслонишь. Но за этого человека я буду цепляться зубами.

— Отчего ж твой выбор пал на меня?

— Да потому что генерала знаешь.

Давыдов пнул носком сапога засохший ком грязи.

— Удержать Якова Петровича от безрассудства не под силу даже Государю императору.

— А я и не прошу держать, прошу смотреть и слушать.

— Сделаю.

Лишних вопросов Денис Васильевич задавать не стал. Буднично махнул головой, восприняв мои слова как армейскую задачу. Есть ценный командир, риск и наш Отряд на подхвате.

— Понял, Григорий Пантелеич. С Кульневым переговорю при первом же удобном случае.

— И еще, я заранее назначу лошадей с лекарем. В суматохе метаться будет поздно.

Вернувшись к стоянке, мы застали Толстого за раздачей указаний.

— Ну что, сладились? — спросил он, заметив нас.

— Сладились, Федор Иванович, — отрапортовал Давыдов. — Беру на себя связь с передовыми, конкретно — с Яковом Петровичем.

— Добро, — буркнул Толстой.

Оставшись рядом с Толстым, я перевел взгляд на штабную линию. В окружении офицеров, снова мелькнула фигура Кульнева. Кажется что-то получилось изменить, по крайней мере, теперь рядом с генералом окажется человек, способный его спасти. Этого, конечно, мало, но для начала работы — в самый раз.

Расставшись с Давыдовым, я доковылял до своего стола, но садиться сразу не стал. За откинутым пологом палатки кипела вечерняя суета.

Опустившись наконец на складной стул, я вывел на чистом листе: «Кульнев». И со вздохом оперся на рукоять-саламандру. Опять этот дурацкий замкнутый круг.

Вместо исторической справки в голове зияла черная дыра. В памяти впечатался сам факт гибели генерала, но совершенно стерлась дорога, которая его к ней привела.

Знай я точный день, можно было бы сыграть грубо. Заманить Якова Петровича на осмотр «Аврор», устроить показательный заезд по бездорожью с носилками. Генерал наверняка бы клюнул — начал бы выспрашивать про рессоры, котлы, тягу. Глядишь, и выгадали бы спасительный час-другой. Да можно было бы кучу всего придумать, особенно с «Аврорами».

Казачки окрестили одну машину «Пьяной телегой», а другую «Безногой». Офицеры, проходя мимо, притормаживали, пялились, правда напрашиваться на покатушки перед большой кровью дураков не находилось. Представь я сейчас Кульнева, с хохотом трясущегося в «Авроре» ради моего внутреннего спокойствия… бред. В нужный день это спасение, в любой другой — пустая забава.