Рождение Колосса (СИ), стр. 11

Но султан всё еще цеплялся за объявленный джихад. Эта священная мобилизация — прежде всего духовная, за которой неминуемо должна была последовать мобилизация людей и припасов, — давала призрачную надежду как минимум не проиграть эту войну. Тем более что удалось быстро, дипломатическим изворотом, заключить мир с одним из претендентов на персидский престол. Сейчас турецкие корпуса помогали наводить порядок в растерзанной Персии, чтобы впоследствии тянуть из нее все соки, зерно и тягловый скот для войны с Россией.

— Мы ведь еще даже не вступили в большую войну, еще не случилось ни одного генерального сражения, чтобы ты так паниковал! Я не узнаю тебя, мой старый верный друг, — султан раздраженно развел руками, блеснув тяжелыми перстнями. — И разве те сто пятьдесят новейших пушек, которые тайно переслали нам французы, не помогут тебе в бою? Разве те сорок тысяч отличных карабинов из их арсеналов не помогут тебе скосить ряды русских?

Визирь молчал, глядя на устилающие землю ковры. Действительно, на бумаге всё выглядело так, будто турецкая армия уж точно не слабее русской. Собрав колоссальные ресурсы, турки нарастили такую численность войск, какой, возможно, не собирали со времен осады Вены. Сейчас к Перекопу подходила необозримая орда почти в сто пятьдесят тысяч человек.

Но визирь Дамат Ибрагим-паша знал им цену. Значительную часть этого войска составляли разрозненные племенные отряды из глубокой Азии — курды, арабы, ополченцы из анатолийских деревень. Порой они даже не понимали, чего от них хотят офицеры, так как вовсе не владели турецким языком, признавая лишь своих шейхов.

Были по истине готовые и мотивированные подразделения. Тех же янычар никак нельзя списывать со счетов. Воины всю жизнь учатся воевать и умирать. Даже если и наука их устарела, это не зеленый рекрут-первогодка. Полки по европейскому образцу имелись. Артиллерия была… с гениальными артиллеристами. Так что не все потеряно, не все.

А для султана, смотрящего на мир из шатра, слышащего обстановку из льстивых речей сановников, армия оставалось слепой, сокрушительной силой. А подробности… они Ахмеду нужны при разговоре о тюльпанах, о новых фонтанах и строительстве разных украшательств в Константинополе.

Пора уходить. Причем, султану придется плыть, что подается, как нормой, но вот все иначе… Страх перед бескрайними степными просторами был у Ахмеда и не спроста.

Уже сейчас в выжженной солнцем степи разворачивалась война бескомпромиссная и страшная. Пока основные регулярные армии тяжелыми, неповоротливыми громадами стояли друг напротив друга у перешейка, готовясь вступить в генеральную схватку, передовые отряды рвали друг друга на части. Легкая османская кавалерия и татарские всадники встретились там с башкирами и калмыцкими тайшами, пришедшими под знаменами белого царя. Они резали друг друга в высокой ковыли с таким жутким ожесточением, что казалось, в пересохших балках вот-вот образуются новые озера и протоки, наполненные одной лишь человеческой кровью.

В такой войне, когда из-за любого кургана или небольшой рощицы-перелеска, изредка встречающихся в степи, в любой момент могла с диким гиканьем выскочить сотня-другая степняков, сражающихся за Россию, налаживать сухопутную логистику было просто невозможно. Обозы горели каждый день. Но это если не было возможности увести все телеги к себе, к одному из ближайших небольших городков России.

Немало крови портили туркам и казаки. И хотя конных среди них было меньше — далеко не каждый малоросс имел справного боевого коня, в отличие от природных кочевников, — рубили они не менее яростно.

Попытки преследовать уже были. Но и засады срабатывали на такую погоню. А что не городок-крепостица, то требовала вдумчивого подхода и артиллерии, чтобы ее взять. Так что или распылять свои силы, или бить с основательной силой и брать Перекоп. Быстрее, пока еще есть остатки прежнего снабжения.

Ведь единственный надежный путь, которым могла снабжаться огромная турецкая армия, оставался водным. И пока что на море русские ничего по-настоящему серьезного османским линейным кораблям противопоставить не могли. Их азовские галеры были страшны в шхерах, но в открытом море пасовали. Тем не менее, любой морской конвой, что приходил из-за Босфора в Хаджибей или Очаков, теперь приходилось сопровождать немалым числом тяжелых военных кораблей. Оказалось, что русские не настолько слабы на воде и выставить против турецкого флота небольшую, но зубастую крейсерскую эскадру способны уже сейчас.

— Я всё же скажу тебе это, Великий Повелитель, чтобы потом ты никогда не смог упрекнуть меня в том, что я промолчал, — набравшись смелости, всё же решился высказаться визирь, глядя прямо в глаза султану. — Мы можем держать фронт только до тех пор, пока наши порты бесперебойно принимают оружие и провиант из Малой Азии, Синопа и Трапезунда, из Варны, или из самого Константинополя. Но урусы знают это наше уязвимое место. Если их галеры каким-то чудом заблокируют, например, Очаков, в армии очень скоро начнется голод. И кони станут столь слабыми, что сипахи просто не смогут повести их в атаку.

Султан брезгливо поморщился. Кому же будет приятно слышать столь бескомпромиссные и отнюдь не оптимистичные прогнозы накануне отъезда? Ахмед III и так бежал отсюда, словно чуя запах неминуемого, позорного поражения. Он спешил уехать, чтобы в случае катастрофы его самого не обвинили в неудаче. Чтобы именно этого визиря — раненого, мудрого, но уже, по всей видимости, потерявшего веру в победу — можно было швырнуть толпе, обвинить во всех смертных грехах и отвести от трона гнев фанатичного духовенства и буйных янычар.

Он, конечно, выслушает старика сейчас. Но потом, если случится худшее, султан будет со слезами на глазах утверждать перед Диваном, что умолял о совете, но Великий визирь ничего подобного ему не докладывал и никаких предупреждений с его стороны не поступало.

Но всё это было лишь возможным будущим, которое вовсе не обязательно должно было случиться. Война — девка переменчивая. Всё еще могло кардинальным образом обернуться в пользу Османов. В конце концов, степную войну можно было и выиграть, по крайней мере, если бросить сипахов на усиление охраны береговых коммуникаций и обеспечить доставку всего необходимого для регулярной армии.

— А почему ты не создаешь ту систему, которую сделали русские? — требовательно спросил Ахмед III. — Их малые крепости, поставленные ровно в одном конном переходе друг от друга — это такая дьявольская находка, что мы никак не сможем перерубить их пути снабжения! Если только, конечно, не перекроем полностью и целиком весь Перекоп.

«Он не понимает, что это работа не одного года? А еще если русские везли древесину с севера для постройки, то откуда ее брать туркам?» — подумал Дамат Ибрагим-паша.

Вот только ответить визирь не успел. Внезапно тяжелый шелковый полог на входе в великолепный шатер распахнулся. Внутрь, обдав присутствующих густым облаком сладких мускусных благовоний, шагнул Кызляр-ага — главный евнух и распорядитель султанского двора.

— О, Великий Падишах! Мы полностью готовы к отбытию. И почти весь военный флот стянут к берегу, чтобы сопровождать своего великого правителя на морском пути в Константинополь, — пафосно и торжественно, согнувшись в три погибели, пропел евнух.

Визирь скрипнул зубами. Этот скопец был единственным его серьезным соперником за уши султана, и то, что он уводил «почти весь флот» ради личной охраны трусливого владыки, оголяя линии снабжения армии, граничило с государственной изменой.

Неожиданно прытко, совершенно забыв о подобающем величии, султан вскочил с расшитых золотом подушек. Он рванул к выходу с такой скоростью, словно бы шатер уже полыхал огнем, а великое тело Повелителя правоверных никто не удосужился вынести на руках. Шелковые полы его халата лишь мелькнули в дверном проеме.

Визирь остался в гордом, звенящем одиночестве.

Единственное, в чем он мог найти хоть какую-то радость в случившемся позоре, было то, что этот огромный шатер со всем немыслимо дорогим содержимым оставался ему. Не сказать, что личное походное снаряжение Великого визиря сильно уступало султанскому, но разница все же была ощутимой.