Ульрика-вампир. Трилогия, стр. 200

Рана на лице, сказал фон Мессингхоф, станет отличным доказательством, поскольку шрам, возможно, останется навсегда. Ни один вампир добровольно не позволит так себя порезать. Что же, он прав. Если бы он спросил, она не позволила бы, но он не спрашивал — и ударил высоко, когда она ожидала новой зарубки на руке.

Ульрика сидела, скорчившись на широкой спине крылатого кошмара, дрожа от тошноты и боли. Ветер бередил раны. Генерал затеял опасную игру. Такой финт мог на самом деле отвратить ее от него, ей действительно хотелось предать — в отместку за мучения. Если Кодреску предложит ей боевой пост вместо проклятого шпионажа — она возьмет и примет его, вот так.

Она летела, тупо глядя на бесконечное полотнище проплывавшего внизу леса. Как хорошо, что крылатым ужасом почти не нужно править. Ей и так слишком плохо. Страшнее всего, если от боли она потеряет сознание и пропустит лагерь Кодреску. Фон Мессингхоф весьма примерно обрисовал район поиска, но, честно говоря, он и сам слабо представлял, где на самом деле может находиться сейчас Кодреску. Прошлой ночью летучие мыши показали, что войско продолжает двигаться к монастырю Черной Розы, но сегодня они могли свернуть, и тогда искать их придется очень долго. А можно и не найти до рассвета — и тогда настанет пора думать, где переждать день.

Несколько часов спустя Ульрика увидела серебряный отблеск Маннслиб на широком изгибе Рейка далеко на западе и повернула на север. Кодреску должен двигаться под покровом лесов по дороге, параллельной реке. Вопрос только, как его найти. Годы, проведенные в отцовской роте, научили Ульрику, что поход кавалерии по густым лесам — это настоящий кошмар. Если вампир хочет выиграть немного времени, он должен отыскать хоть какой-нибудь путь, пускай даже узкий и непроторенный. Так что Ульрика высматривала просветы в кронах, выбирая проплешины, хотя бы примерно ведущие на север. Таких оказалось немало, но большинство поворачивали или просто исчезали, никуда не приводя. Однако в конце концов она обнаружила многообещающую тропу, заросшую, но изрытую колеями, непрерывно тянущуюся в нескольких милях от речной дороги.

Ульрика летела над ней, миля за милей, и ничего не видела, начиная опасаться, что взяла слишком круто к северу и опередила силы Кодреску или пропустила его, не разглядев в особо густых зарослях. Но когда восток посветлел, Ульрика заметила наконец между деревьями движение.

Потянув поводья назад и вниз, она заставила своего кошмарного скакуна опуститься, чтобы присмотреться, — и движение обернулось всадниками, едущими по тропе колонной по четыре. Без ночного зрения она бы не увидела их вовсе, поскольку кавалеристы зачернили острия копий и упряжь, а доспехи и шлемы спрятали под плащами и капюшонами.

Ульрика пришпорила крылатую тварь, быстро добралась до головы колонны и там нашла место, где деревья стояли достаточно далеко от тропы, позволяя приземлиться.

Когда монстр, хлопая крыльями, опустился на землю, к нему подскакали шестеро рыцарей во главе с самим Кодреску — с гордой неприкрытой головой и натянутой улыбкой на напряженном лице.

— Генерал! — воскликнул он, когда пыль еще не осела. — Какой неожиданный… — Кодреску в замешательстве осекся, увидев Ульрику. — Что это? Почему под вами генеральский скакун? Вы привезли послание от графа?

Ульрика выскользнула из седла и упала на землю от изнеможения, отнюдь не притворного.

— Я… я привела этого скакуна вам, генерал. А с ним предлагаю и себя, поскольку покинула этого бесчестного труса фон Мессингхофа и желаю примкнуть к вам.

Кодреску долго, прищурившись, смотрел на нее сверху вниз, а за его спиной, шаркая и звеня, шагала воинская колонна. Наконец он вскинул глаза к небу, затем повернулся к своим рыцарям.

— День близок. Разобьем лагерь здесь. — Он махнул рукой, указывая на Ульрику. — И арестуйте эту дуру. Она хочет предать графа.

Долго Ульрика, связанная по рукам и ногам, лежала во тьме палатки с холщовым мешком на голове, слушая, как вокруг разбивают лагерь и готовят еду. Бежать возможности не представилось, поскольку слуги Кодреску хорошо знали о ее способностях и позаботились, чтобы она не дотянулась до веревок когтями или клыками. Ей ничего не оставалось делать, кроме как скрипеть зубами от боли в ранах и размышлять о своем положении. Неужели фон Мессингхоф ошибся насчет Кодреску, и он вовсе не предатель? А Моргентау бросил войско сам, не намереваясь воссоединиться со старым союзником? Что тогда сделают с ней? Кодреску станет держать ее пленницей до возвращения к графу? Допросит ли он ее? Не решит ли убить?

Наконец, когда лагерь затих, погрузившись в дневной сон, и солнечное тепло начало медленно поджаривать Ульрику сквозь брезент, у входа послышались шаги, и грубые руки ухватили ее за щиколотки и подмышки. Она вскрикнула от боли, когда ее вынесли из шатра и потащили по лагерю при свете дня. Тело ее прикрыли одеждой, руки — перчатками, голову — вонючим мешком, но солнце все равно давило на Ульрику раскаленным утюгом.

После нескольких мучительных секунд ее внесли в другую палатку и бросили на пол. Солнечная агония прекратилась, сменившись острой болью: ее принялись грубо ворочать, разрезая путы, но тревожа раны от серебра. Мешок сдернули в самом конце, и Ульрика со стоном вытянулась на катайском ковре, разложенном прямо на земле внутри шатра.

Тяжелый сапог пнул ее в голову, и она, морщась, подняла глаза — на Кодреску, одетого в элегантный серый охотничий костюм, глядящего на нее сверху вниз с высоты своего немалого роста, сцепив руки за спиной, за которой виднелась еще пара вампиров, мужчина и женщина.

— Ну, — холодно протянул он, — и зачем вы здесь?

И как же лучше ответить? Сказать правду, признаться, что ее послали шпионить за ним? Солгать, сказать, что ее отправили испытать его и он прошел проверку? Отказаться говорить что-либо и потребовать возвращения к фон Мессингхофу? Все зависит от того, по-прежнему ли Кодреску предан генералу или сейчас прикрывает собственное предательство.

— Фон Мессингхоф послал меня следить за вами, милорд, — сказала она наконец, сев и растирая запястья. — Он дал мне крылатого скакуна и велел рассказать, как я сбежала от него к вам, но… но после того, что он сделал со мной, готовящийся обман обернулся правдой. Я не хочу больше иметь с ним никаких дел, и я не вернусь.

Кодреску приподнял бровь.

— О? И что же он с вами сделал?

— А вы не видите? — Она закатала правый рукав, показав черный порез на предплечье, потом повернула голову, чтобы свет упал на изуродованную щеку. — Он сказал, что ранит меня, чтобы создалось впечатление, что я уходила с боем, но не удосужился упомянуть, что воспользуется серебром. Я изувечена навсегда.

Кодреску переглянулся с другими вампирами.

— И этого достаточно, чтобы вы отбросили верность ему?

Ульрика усмехнулась и встала.

— Верность? Он завербовал меня всего несколько дней назад, дав обещания, которых не сдержал. Я — боярская дочь, Орел Севера, крылатый гусар. Он обещал, что я стану сражаться в его кавалерии. Командовать людьми. А вместо этого заставил меня таиться, вынюхивать, лгать, как шпион. Это ниже моей чести, ниже моего достоинства. Он пользуется саблей как стилетом. — Девушка подняла взгляд на Кодреску. — Я слышала, что вы умеете ценить закаленные клинки, вот и пришла к вам.

Кодреску пожевал губами и вновь оглянулся на двух вампиров. Один из них, с волосами цвета крови, которого Ульрика уже видела на красной поляне, выступил вперед, глядя на нее. Это, должно быть, Эммерих фон Грааль, заместитель Кодреску. Фон Мессингхоф отзывался о нем как о тщеславном и пустом дегенерате, в искусстве владения оружием уступающем, однако, только Кодреску. Сам он называл себя «честным и безупречным рыцарем» и писал поэмы на пергаменте из содранной кожи своих жертв, вместо чернил используя их кровь.

— Почему генерал заподозрил милорда Кодреску в предательстве? — спросил он.

— Моргентау покинул лагерь, — ответила Ульрика. — Забрал своих бойцов, якобы в патруль, и не вернулся. Фон Мессингхоф уверен, что он собирается присоединиться к вам.