Украина (СИ), стр. 51

Убитые, на лицах которых застыли выражения боли, удивления, злобы или остервенения, их нелепая и ненужная смерть вызывала только сожаление.

— Ну что, доволен? — процедил Артем.

— Не мы это начали.

Но перебранка закончилась, не успев начаться — рядом лежали двое в кожанках, круглощекий лохматый толстячок в очках и желчный тип с длинным лицом, которое украшали донкихотские усы и бородка.

— Затонский… Скрыпник… — ахнул Артем.

Но это еще что, чуть поодаль, в шинели с «разговорами», поперек которой шла цепочка рваных дыр от пуль, положили еще одного. Густая шевелюра, крупный нос, знаменитое пенсне без оправы…

К нам едет ревизор

Апрель–май 1919, Екатеринославская губерния

И ледоруба не потребовалось.

Сердце ухнуло вниз, в голове заметалась мысль — конец всем планам и замыслам. Захапать всю Украину это одно, а вот грохнуть лично наркомвоена и председателя РВС, не считая Затонского и Скрыпника… И что теперь делать? Идти с повинной? Да это же все сделанное псу под хвост! Воевать? Так для этого надо сначала всех наших коммунистов арестовать, а то и перестрелять…

Покосился на Артема — он стоял бледный и краем глаза следил за мной, не иначе, просчитал то же самое. Нет уж, не хватало еще умножать потери от «дружественного огня». И вообще, какого хрена большевики полезли в нашу губернию? Какого хрена сюда понесло Троцкого, ему что, в Харькове не сиделось? Какого хрена бепо красных начал обстрел? Щусь тоже, сразу в бой полез…

Ф-фух, иллюстрация к учебнику психологии — накосячили все, кроме меня. А я тоже хорош, не остановил, не настоял на переговорах… Стоп, не время искать виноватых, надо взять себя в руки, посчитать до десяти, прекратить панику и думать, что делать дальше. Во-первых, расстегнуть бекешу — взопрел. Во-вторых, успокоить Артема, а то зыркает исподлобья…

— Ну что, здесь меня расстреляешь или в Екатеринослав повезешь? — перекосил он рот в попытке усмехнуться.

— Совсем с глузда съехал? С чего вдруг?

Он молча отмахнул рукой в сторону трупов. Я только руками развел:

— Кто ж знал? Судьба…

— Судьба понятие идеалистическое.

— А бить нас будут вполне материально, — нет, надо его с этой темы сбивать. — У тебя спички есть?

— Ты же не куришь???

— Не курю, так хоть погрызу.

Артем порылся в карманах и вынул засаленный коробок, в котором болталось полдесятка спичек, прикурил себе папироску из металлического портсигара и передал коробок. Подрагивающей рукой я вытряс две спички и воткнул одну меж зубов.

Кругом продолжали разбор завала на путях, из Лозовой подогнали маневровый паровоз, он подцепил разбитый орудийный вагон и со скрипом поволок обратно. Все медики, которые нашлись под рукой, включая местных фельдшеров, обихаживали раненых, Вдовиченко умчался на станционный телеграф, а я все пытался уложить мечущиеся в голове мысли.

— Да уж, — выдохнул табачный дым Сергеев, — съездил в Москву…

— Зачем в Москву? — от удивления я даже прекратил жевать спичку.

— На съезд.

— Какое еще съезд?

— Восьмой, через три дня откроется.

Ох ты ж… совсем забыл, что у большевиков во время Гражданской съезды ежегодные по формуле «минус одиннадцать» — в восемнадцатом году седьмой, в девятнадцатом восьмой и так далее. То ли с перепуга, то ли с потрясения, забрезжило в мозгу — программа партии, отношение к середняку и… военная оппозиция! Это шанс, и его надо использовать!

— Давай-ка мы напишем подробное изложение событий, и ты поедешь с этим письмом, пусть узнают от очевидца. Заодно и раненых сопроводишь до Харькова.

— Да какой я очевидец? Сидел в железной коробке, ничего не видел…

— Слышал, нюхал и щупал, уже немало. Не спорь, езжай, ты же понимаешь, что иначе саму идею Приазовской республики на дно пустят. А кто ее лучше защитит, чем ты?

— Что же сам не поедешь, Нестор?

— Я для ЦК и съезда человек посторонний, меня и расстрелять могут.

— Боишься?

— Боюсь, ага.

Нас прервал Лютый, притащивший из опрокинутого вагона Троцкого уцелевшие бумаги — сгреб все, что нашел. Но в содержимое не вникал, уж больно его поразила обстановка внутри: рабочий кабинет, ванная, спальня и гостиная, обставленные мебелью красного дерева и кожаными креслами.

— Ой якый вагон багатый! Царськый! Весь у золоти!

— Бронза, Сидор, — защитил товарища по партии Сергеев, — просто начищена до блеска.

— Все одно, багато комисары жывуть!

— Это для работы, — буркнул Артем. — Что было под рукой, то использовали.

Лютый, судя по его виду, хотел добавить, что-нибудь в духе «под рукой наверняка были и вагоны попроще», но я едва заметно покачал головой, и Сидор, наступив на горло собственной песне, ушел разгребать оставшееся.

В ожидании, когда можно будет тронуться в Екатеринослав, мы перебирали документы, раскладывая их на стопки, и напоролись на изданный двое суток назад «Приказ № 106»:

Пользуясь временным затишьем на фронте, негодяи, провокаторы, агенты Корнилова подняли голову и действуют вовсю. Они пускают темные слухи, сеют панику, ведут агитацию против Советской власти и поставленного ею командного состава, подбивают солдат на неисполнение боевых приказов и на покидание боевых постов.

Интересы рабочей и крестьянской советской Украины и всей Советской Федеративной Республики требуют беспощадных мер расправы с изменниками и предателями, подрывающими силу Красной армии.

Объявляю, что для этой цели под председательством члена Украинского Совета народных комиссаров товарища Пятакова создан Чрезвычайный военно-революционный трибунал, коему даны чрезвычайные полномочия для расправы над всеми врагами советской страны и советской армии.

Кулацкие сынки, горланы, григорьевцы, махновцы, проникшие в среду Красной армии, должны быть беспощадно раздавлены. Предупреждаю, что врагам народа и их попустителям и потатчикам пощады не будет. Каленым железом рабочая и крестьянская власть выжжет язву провокации, григорьевщины и махновщины.

Смерть шкурникам-негодяям!

Да здравствуют честные борцы рабочей и крестьянской Красной Армии!

Станция Лихачево, Председатель РВС Республики, наркомвоен Троцкий

Эдакая «мертвая рука». Троцкого уже нет, а приказ действует, де-факто это объявление нам войны. Ну что же, это многое облегчает.

— Значит, выжечь язву, — передал я бумагу Артему. — Тогда понятно, чего они в бой полезли. Ты знал?

Он пробежал приказ и вытаращился не меньше меня:

— Понятия не имел… Это, похоже, самодеятельность РВС без ведома ЦК.

— А Пятаков это тот самый, что провалил 1-й Всеукраинский съезд Советов?

— Другого не знаю.

За час мы написали каждый свое изложение событий, добавили копии приказов Троцкого (оригиналы я не отдам, слишком ценная вещь) и примерно накидали список наших требований. Да, не оправдываться, а обвинять, не отбиваться, а требовать. Принцип известный — требуй больше, останешься при своих.

Артему сформировали нечто вроде поезда-летучки, погрузили туда раненых и отправили в Харьков и далее. Мы с Вдовиченко помчались обратно, на ходу уточняя список.

Патроны? Само собой, без этого не обходилось ни одно наше письмо, было бы странно не упомянуть в этот раз. Так-то Полонский осуществил вывоз натащенного в Одессу интервентами, плюс по городам и весям выгребли остатки арсенальных запасов, да завод в Луганске, дававший в свое время шестьдесят миллионов патронов в месяц, еле-еле штамповал четыре миллиона. Но эти цифры рухнут вниз, как только закончатся запасы латуни.

Харьков? Непременно! Немедленное возвращение в нашу юрисдикцию всей губернии до Ахтырского уезда. А чтобы подкрепить требования, всем нашим частям от Попасной до Лозовой предписано сейчас же продвигаться на север, выдавливая продотряды и отделы ЧеКа, но не вступая в бои с Красной армией. Пока там в Харькове очухаются от произошедшего, мы четыре-пять уездов отожмем обратно, а если повезет, то и сам Харьков прихватим.