Украина (СИ), стр. 49
Краем глаза зацепил свое отражение в зеркале — раскраснелся, стриженая от тифа под ноль голова вспотела, ужас. Выдохнул, досчитал до десяти, замолчал. Молчал и Артем, сжимая кулаки и уставясь в окно.
Минуты через три я тихо спросил:
— Скажи, зачем нас давят? Почему нельзя договориться? Почему вы идете за хлебом с пулеметами? Мало у РСФСР врагов?
Артем вскинулся:
— Ты что, собираешься воевать с нами?
Теперь как от уксуса скривился я:
— Коли собирался воевать, давно бы Ворошилова из Киева вышиб.
Артем хмыкнул и покрутил головой.
— Вот ты образованный марксист, читал много, учился. Скажи мне, ваша теория на первое место ставит экономику…
— И борьбу классов.
— Да, так зачем вы эту самую классовую борьбу в одном классе разжигаете? Почему вы идете от идеологии, а не от экономики? Ну вывезут продотряды зерно, но тогда вся наша армия рванет по домам, защищать нажитое собственным трудом, и никто не сможет ее удержать на фронте! Своими руками поможете Корнилову, который держится из последних сил! А за ним, кстати, хлебная Кубань!
— Мы революционеры, Нестор. Мы должны уметь жертвовать частным интересом во имя общего.
— Вы решаете частную задачу, не думая о последствиях.
— Стране нужен хлеб прямо сейчас.
— Сейчас, положим, вы его получите. А завтра? Крестьяне же не дураки, зачем сеять и надрываться, если все равно отберут? Не говоря уж о том, что вы их озлобите, а сколько оружия спрятано по чердакам и клуням, никто не знает. И получите завтра вместо хлеба крестьянскую войну.
— Критиковать легко, но что ты предлагаешь? Оставить все, как есть? Это невозможно.
— Во-первых, быстрый совместный разгром Корнилова и выход на Северный Кавказ.
— Это понятно, а дальше?
— Во-вторых, продналог. Твердые ставки, добровольная сдача.
— Ты, анархист, предлагаешь налоговую систему? — засмеялся Артем.
— Политика суть искусство возможного.
— То есть в России разверстка, а здесь налог?
— Ну так здесь Приазовская республика, другие порядки. Или ты боишься, что наглядевшись на нас русские крестьяне потребуют того же самого? Так я тебе скажу, они потребуют и без нас, причем в очень неприятной для вас форме, если вовремя не отпустить вожжи.
— Мы справимся, не сомневайся.
— Справитесь, вопросов нет. Но ты подумай, легко ли будет воевать с Польшей, имея в тылу крестьянскую войну?
Кажется, я сумел его удивить.
— С чего это Польша полезет в войну с нами? Совнарком своим декретом отменил все акты о разделе Польши и признал ее независимость!
— Вот именно. А это значит, что поляки потребуют границ до раздела. То есть до Киева, Чернигова и Смоленска. Скажешь, не полезут? А ты вспомни, куда уже успела ввязаться Польша с прошлой осени.
— Ну, воюет с Западно-Украинской республикой… Заняли Вильно… Восстание еще в Великопольше, отняли у Германии…
— Вот-вот. Там еще с чехами область не поделили, то есть со всеми соседями воюют, а нас с вами в покое оставят? Нетушки, надо быстро добивать Колчака с Корниловым и готовиться.
Спорили еще долго, во всяком случае, Артем признавал в нас революционеров и союзников, но все равно предпочитал следовать генеральной линии партии. Я уж не стал говорить, что эта линия в целом умозрительная, поскольку из приличной экономической теории последователи Маркса вылепили сомнительную идеологию, да еще насаждаемую государственными методами, с опорой на бюрократию.
А это как бы не самая главная беда всех государственных социализмов, как бы они не назывались — советская или югославская модель, маоизм или чучхе. Бюрократ изначально поставлен в зависимость от вышестоящего и потому весьма скоро начинает служить ему, а вовсе не народу. Его больше интересует соблюдение внутренних требований, а не внешнее развитие. Мало-помалу бюрократы сливаются в кланы, кланы — в касту, а потом им прямая дорога в класс. Правящий, что характерно.
Ленин рассматривал государственный капитализм как необходимый этап для перехода к социализму. Но кто будет государственным капиталистом? Теория говорит, что государство, но на деле — его персонификация, бюрократия. Которая за время переходного периода точно сформируется в класс, которому социализм и нафиг не нужен, их там и так хорошо кормят. Что я и мои сверстники наблюдали в реальном времени.
Но это все в будущем, а сейчас проблемы надвигались со всех сторон, в самом географическом смысле. На западе после «махновизации» батек и атаманов наступило относительное затишье и даже своего рода перемирие с УНР и ЗУНР, но оно никого не обманывало. Поляки рано или поздно добьют ЗУНР, Петлюра лишится базы и заключит договор с поляками, поскольку больше у них вариантов не останется. Вот гайдамаки и сидят пока тихо, изредка пробуя на прочность противостоящие силы.
В Крыму зализывает раны Слащов, но сколько это продлится, неизвестно. После казни Никифоровой поток информации оттуда обмелел, так называемая «Крымская повстанческая армия» (ну да, несколько сотен человек — это уже армия, как же иначе) сведениями делиться не торопилась, хотя командовал ей анархист и братишка Щуся и Полонского некто Мокроусов.
От Корнилова тоже в любой момент можно ждать пакости — приучил нас, что фронт стабилен, дал расслабиться и врежет в самый неожиданный момент. А главная сила для купирования прорывов, кавдивизия Миронова, сейчас на Правобережье. Если бы нам еще Думенко…
Ну и большевики. Как пелось, «Поедешь на север, поедешь на юг — везде тебя встретит товарищ и друг», а таких друзей, как известно, в музее давно дожидаются.
Состав замедлил ход и встал, я сунулся к окну, чтобы увидеть небольшое станционное здание с надписью «Самойловка».
— Что случилось?
— Сейчас разберемся, — выпрыгнул на перрон Вдовиченко.
Вскоре он вернулся с командиром Змиевского полка, Бондаренко, который поведал изумительную историю — их выгнали (!!!) из Лозовой латыши. Пришли под красным знаменем, вошли в поселок, а когда их спросили, какого, собственно, хрена — заявили «вы же не буудете с нами драца?» От такой простоты и наглости змиевцы оторопели, а латыши тем временем заняли все присутствия, станцию и телеграф (прямо по Ленину), а потом начали выталкивать наших, которые ничего лучше не придумали, как погрузиться в два эшелона и отступить в Самойловку.
Под конец Вдовиченко едва не скомандовал врезать по Лозовой из орудий бронепоезда, но поглядел на Артема и понял, что погорячился:
— Сколько их?
— Человек триста, — доложил Бондаренко.
— А у тебя?
— Тысяча… — опустил голову комполка.
Мать твою!
— Был же приказ, ни в коем случае не сдавать Лозовую!
Это ведь не «спорная» Харьковская губерния, это Екатеринославская, то есть стопроцентно наша! Командир, прости господи, стоит, землю сапогом ковыряет.
— Значит, так, — влез я. — Берете дубины, оглобли, колья из плетней и выносите латышей на кулаках!
Бондаренко вытаращился:
— Вдруг они стрелять будут?
— Кто в своих стреляет — предатель, бейте такого насмерть.
— А подкрепление им пришлют?
— Твою мать, ты командир полка, думай! — взревел Вдовиченко.
— Ага, понял. Понял, мы их зараз, ага…
Почти сразу на север ушел кавэскадрон с парой тачанок, за ним потащилась легкая батарея. И еще раз твою мать — как, ну как с такими силами можно было отдать станцию? Или Бондаренко действует как в анекдоте — «твердого приказа не было, барин»?
Вскоре эшелоны змиевцев двинулись в обратный путь, а за ними тихонечко последовали мой поезд и оба бепо Щуся. В Лозовую мы въехали без проблем, я с удовольствием заметил, что здание и хозяйство станции находятся в гораздо более приличном состоянии, чем год назад, когда мы тут первый раз встречались с Антоновым-Овсеенко.
Сцена на пристанционной площади носила эпический характер и прямо-таки просилась на батальное полотно: туда сгоняли крепко помятых латышей, у которых предварительно отобрали оружие. Завидев Щуся, Артема и меня, к нам рванулся невысокий белесый латыш в кожанке, несомненно определив в нас начальство: