Украина (СИ), стр. 43
В дверь аккуратно постучали, скорее даже поскреблись.
Вошел Голик, пришлось показать ему рукой на табуретку, а самому устроиться на кровати.
— Тут такое дело… — он вытащил из-за пазухи сложенные листки и передал мне.
Я быстро проглядел записи:
— А что же ты раньше, на заседании молчал?
— Да не знал я всего! Вот это, — Голик ткнул в один из листов, — только пять минут назад получил. И как бы повернулось, неизвестно.
— То есть человек или люди от него к Корнилову прошли незамеченными, а вот обратных посланцев прихватили?
— Так, — повинился Лева. — Туда-то обычные солдаты или крестьяне шли, всех не проверишь, а обратно три офицера, их за версту видно.
Ну да — вспомнил, как Лютый вычислял по чистым ногтям и хорошим папиросам. Как ни маскируйся, а выправка и повадки лезут наружу. Нет бы поручить таким же крестьянам и солдатам, да где их взять Корнилову, чтоб надежные до самой смерти?
Фраера, то есть Григорьева, погубила, как водится, жадность: не нашлось у него специалистов, чтобы освоить трофейные танки, а расставаться с ними сверх всяких сил. Значит, надо искать вокруг — поляки хаму и быдлу не дадут, с большевиками только что рассорился, у нас самих нехватка, с Петлюрой Григорьеву одну экологическую нишу не поделить. Союзники? Ну да, сперва отбить у них танки, а потом запросить танкистов, смешно. Кто остается? Корнилов.
Так и так, дорогой генерал, такую личную неприязнь испытываю к большевикам, что готов вам помочь всего лишь за десяток специалистов, способных управляться с танками. А там вместе на Москву — вот что-то в таком роде.
У Корнилова же дела так себе, Донскую область он с грехом пополам удерживал, а дальше — никак. Казаки потихоньку роптали: кому охота шестой год воевать? Северный Кавказ пока кормил, но тоже не шибко охотно — зерно ведь и оттуда гребли, союзникам в оплату. А еще красные и зеленые партизаны, которых с каждым днем все больше, и Грузия, которая не в восторге от белогвардейцев.
И тут такой подарок — Григорьев! Это же можно всю Украину подмять, батьку Махно расплющить, Красную армию вениками погнать! За такое не только десять спецов отдать можно, но и царскую дочь в придачу.
Скрипнула дверь, зашла Татьяна, но как на стенку налетела — Голик!
— Ой, я пока статью перепишу, в секретариате!
Сложил бумаги обратно, отдал Леве:
— Офицеры эти у тебя? Живы?
— Живы, и не только эти, — скривил рот Голик. — Корнилов и к тебе посланцев отправил. Дескать, не ждите, когда к вам ЧеКа придет, давайте вместе красных бить.
— Лихо. Что обещает хоть?
— Звание генерал-лейтенанта и снабжение от союзников.
— А союзники в курсе? — нервно хохотнул я. — Ладно, давай думать, что с Григорьевым делать. Переманивать людей долго, а надо быстро решать.
— Создать террористическую группу, заслать к нему…
— Не годится. Так только посмертной славы прибавим. Боролся за простых людей, а вражины убили. Надо, чтобы его договор прогремел на всю Украину — смотрите, люди, кого он вам на шею посадить хотел!
— Съезд Советов объявить, что ли?
— Советов не надо, а вот атаманов и командиров повстанческих отрядов… А ну, пошли в штаб, там карта.
Белаш помог расстелить склеенные листы, и мы склонились над Правобережьем:
— Здесь Григорьев, здесь мы. Тут Шарый, тут Зеленый. Тут чигиринцы… Еще в Херсонской губернии вокруг Полтавки и Висунок есть люди…
— Кривой Рог?
— Да, пожалуй, ты прав, Лева. Город в середке, железка с трех сторон, можно потихоньку бронепоезда перебросить, для страховки.
— А чем выманить?
— Удар на Киев. Красная армия вокруг окопалась, у атамана пороху не хватает штурмовать.
Пока большевики собирали силы для разгрома Григорьева, мы разослали весточки атаманам с батьками и вовсю готовили Кривой Рог. Потихоньку заслали в город сотни две проверенных хлопцев, выдвинули в Никополь, Верховцево и Пятихатки бронепоезда, к которым прицепили по несколько вагонов с десантом.
Наконец, Григорьев ответил — прибудет!
Март 1919, Кривой Рог
Съезд устроили прямо в здании вокзала, чтобы далеко не ходить. Собравшиеся живо напомнили нас же, но года на полтора раньше — та же буйная вольница. Атаманы Келеберда, Щирица, Голый, Струк, Гребянка, Сатана… Разве что с одежкой не такой разнобой, превалировали два тренда: либо военные и полувоенные френчи с портупеями, либо национальные мотивы, порой вплоть до оперетки. Пока ждали прибытия пана атамана Грициана, то есть Григорьева, распространили наше воззвание, заранее напечатанное:
Братья! Разве вы не слышите в словах григорьевского универсала мрачного призыва к погрому⁈ Разве вы не чувствуете стремления атамана Григорьева порвать живую братскую связь Украины с Россией? Мы уверены, что здоровое чутье подскажет всем, пошедшим за Григорьевым, что атаман обманул их, и они уйдут от него вновь под знамена революции.
Читали, спорили, теребили наших, но свистнул прибывший состав, и в зал ожидания прошествовал, иначе не скажешь, атаман Григорьев.
На ходу снял кавалерийскую бекешу, скинул ее на руки идущему позади ординарцу и без остановки проследовал на импровизированную трибуну. Его штабные и охрана столпились около, поигрывая дорогими саблями и кинжалами. Особенно запомнился хлопец в роскошной шубе, едва налезшей на мощные плечи.
— Громадяне! — начал без предисловий Григорьев. — Коммунисты приказали мне идти на Венгрию! Я приказал расстрелять всех коммунистов и комиссаров! Теперь ваша очередь сказать веское слово тем, кто проводит диктатуру отдельной партии — жидам и москалям!
По залу прокатился шумок одобрения.
— У себя я отменил Советы и ввел военное управление, скоро у нас будут тысячи винтовок и миллионы патронов! Вставайте, идем на Киев и дальше, на Полтаву и Харьков!
— А откуда патроны? — атаман Коцюр зрел в корень.
— От Корнилова, — встал я. — Продался Никифор Александрович кадетам.
На этот раз зал потонул в возмущенном гуле.
— Врешь! — покраснел Григорьев, а его охрана зашарила глазами по собравшимся.
— Вот твои письма к Корнилову, вот его письма к тебе, — я потряс над головой охапкой бумаг. — Офицеры, что везли, сидят у нас в Екатеринославе, любой может проверить.
— Ложь! — заорал, надрываясь, Григорьев и схватился за висевший в открытой по-ковбойски кобуре пистолет.
Лютый свистнул — в четыре двери зала ожидания ввалились человек по пять люйсистов с пулеметами наперевес. Слава о них шла громкая, многие в зале пригнулись.
— Не трать, куме, сылы, йди на дно, — ехидно посоветовали Григорьеву из заднего ряда.
Так бы мы и арестовали его, да тот хлопец в шубе потащил маузер из деревянной коробки, только Лютый успел раньше и пальнул в Григорьева.
— Ой, батько, батько! — крикнул тот удивленно, схватился за пробитое надбровье и повалился навзничь.
Все схватились за оружие, но люйсисты без лишних слов врезали очередями по группе у трибуны.
В секунду все было кончено, поднимался вверх тонкий пороховой дымок, противно воняло кровью и развороченными потрохами. Хлопец в шубе чудом уцелел, замер, сжимая рукоятку маузера, и повторил за Григорьевым:
— Ой, батько, батько!
— Кокнули твоего батько, сволочь он был, — отобрал у него пистолет Зеленый.
Ликвидация Григорьева произвела оглушительное впечатление: мелкие батьки и атаманы, даже те, кто не был на съезде, один за другим признавали нашу республику и переходили под наше командование. В общем, была Директория — они были за Директорию, пришли большевики — они стали за большевиков, взбунтовался Григорьев — они назвали себя григорьевцами. И от нас могут отшатнуть, если что-то пойдет не так, но мы постараемся этого не допустить. Во-первых, каждый батько согласился послать отряд против Корнилова. Во-вторых, принять наших «инструкторов» для организации Советов и реорганизации сил по образцу «корпусов» Повстанческой армии. В-третьих, пользуясь относительным затишьем на фронте, мы двинули на запад дивизию Миронова в качестве гаранта преобразований. В-четвертых, они все за Советы, а тут мы чисто организационно впереди планеты всей. Екатеринославский корпус, кстати, отлично себя проявил, так и остальных к нормальному бою приведем.