Войны скавенов. Черная чума, стр. 85

Мандред пристально посмотрел на священника, озадаченный его манерой разговора. Возможно, это в традициях храма зигмаритов, но для простого духовника брат Рихтер разговаривал так, словно по социальному положению был равен сеньоре Мирелле. Должно быть, удивление отразилось у принца на лице, потому что аристократка бросила на священника предостерегающий взгляд.

— За мою голову назначена награда, — сообщила Мирелла, чем дала Мандреду пищу для размышлений. — Я была замешана в заговоре князя Зигдана против императора Бориса.

Мандред улыбнулся ее откровенности.

— В таком случае в Мидденхейме вам будут рады вдвойне, — сказал он и обернулся, услышав шаги возвращающегося с лошадьми Бека. Тут ему в голову пришла одна мысль. — Думаю, нам потребуется лошадь, чтобы перевезти наших погибших, — с некоторой неловкостью признался он. — Боюсь, вам придется ехать на одной лошади.

Лицо брата Рихтера скривилось в хитрой усмешке.

— Увы, я плохой наездник, — признался он.

— Значит, вы поедете со мной, — решил Мандред.

Взволнованный священник протестующе фыркнул.

— О, я и сам справлюсь, — сказал он. — Просто… ну… ехать вдвоем… это неподобающе. — Закатив глаза, он кивнул в сторону Миреллы.

Мандред улыбнулся, поняв, что имеет в виду брат Рихтер.

— Госпожа Мирелла, могу я предложить вам свое седло? — спросил принц.

Аристократка опустила глаза и едва заметно кивнула.

Когда они уже собирались покинуть зловещую поляну, Мандред бросил последний взгляд на туши Мясоеда и его зверолюдов. По обычаю головы монстров были отделены от тел и закреплены на деревьях как предупреждение другим представителям их породы. Лишь голова Мясоеда была приторочена к седлу Альбрехта; когда трофей прибьют на стену Мидденхейма, это принесет жителям луч радости.

— Что-то не так? — спросила леди Мирелла Мандреда, почувствовав, как сидящий впереди нее принц вздрогнул.

Она проследила за направлением его взгляда, но увидела лишь старое бревно на краю поляны.

Мандред, однако, обнаружил, что смотрит в ледяные глаза белого волка. Морда волка была окровавлена.

— За теми, у кого есть предназначение, приглядывают боги.

Сидящий на лошади Фоллера брат Рихтер тоже смотрел в сторону бревна. Мандред глянул на священника, а когда обернулся, волка уже не было.

— Он привел меня сюда, — сказал Мандред священнику, чувствуя, как мороз пробегает по коже. Даже в самой безобидной на первый взгляд магии присутствовала какая-то тревожащая неправильность. — И что это значит?

— Время покажет, — отозвался Рихтер. — Но разве не отрадно знать, что добрые боги не оставляют нас?

Он пнул лошадь босой ногой в бок, направляя ее между деревьями и демонстрируя недюжинное умение всадника. Мандред улыбнулся и покачал головой.

— Что все это значит? — спросила Мирелла, озадаченная разговором между принцем и священником и его причинами.

— Ваш духовник утверждает, что я создан для великих дел, — пояснил Мандред.

Он без предупреждения пришпорил коня, заставив женщину ахнуть от неожиданности. Мирелла крепко обхватила его и прижалась к спине.

Как бы там ни было, Мандреду обратный путь показался намного короче.

Карробург

Брауцайт, 1114

Внутреннее убранство замка Гогенбах ничем не напоминало мрачный и внушительный внешний вид строения. Залы были обшиты панелями из вишневого дерева и тика, полы устланы ценными мехами и экзотическими коврами, потолки щетинились серебряными и хрустальными люстрами. Всюду, куда ни посмотри, изобиловали роскошные гобелены, пышные скульптуры и яркие картины. Богатые ароматы вознаграждали обоняние, мелодии виртуозных музыкантов радовали слух, шелка и атлас ласкали кожу. Награбленное Империей добро воплотилось в роскошном эрмитаже Бориса, своим непристойным великолепием призванном изумлять и внушать благоговейный трепет избранной элите.

В то время как народ голодал и целые общины вымирали от нужды и болезней, обитатели замка наслаждались всеми удовольствиями, которые только можно было себе вообразить. Изысканные блюда со всех уголков мира, танцоры и артисты, ликеры и стимуляторы всех мастей и всяческого происхождения. Каждый из благородных гостей императора еженощно получал по золотому кубку эльфийского вина, добытого в доисторических руинах самыми отважными искателями приключений. Для того чтобы усилить насыщенность вкуса, в кубок бросали несравненного цвета и размера жемчужины, растворяя их в невероятном пьянящем напитке.

Для большинства гостей уединение императора было очень волнительным и позволяло им полностью отдаться сиюминутным удовольствиям, забыв об ужасах, бушевавших за пределами замка. Черная чума могла царить в Штирланде и Сильвании, Аверхейме и Альтдорфе, но здесь ей не было места. Здесь чума не могла их коснуться.

Принцесса Эрна не разделяла с остальными столь беспричинную беспечность. Каждая экстравагантность лишь усиливала ее презрение к императору и ко всему, что он олицетворял. Только чудовище могло окружить себя подобной роскошью в то время, как его королевство было разорено войной и болезнями.

Конечно, находились и другие, разделявшие отвращение Эрны, но они были слишком напуганы и скрывали свое неодобрение. Замок давал убежище. Если гости не понравятся императору, он может выгнать их из убежища и снова швырнуть в ужасы балансирующего на грани апокалипсиса мира.

Эрна знала, что не одинока. Она видела, как маркграф Лютер фон Метцгернштейн зло смотрел на императора, когда тот его не видел, кипя от ярости из-за своего шестилетнего сына, заключенного в замковом подземелье. Замечала тревогу барона фон Кирхофа, когда императорский взгляд задерживался на стройной фигурке его племянницы. Видела благочестивое потрясение в глазах матриарха Катрины Окс, верховной жрицы Шалльи в Империи, когда император отбрасывал приличия, чтобы удовлетворить свою пресыщенную похоть. Однако, в отличие от Эрны, все они скрывали свои истинные чувства. День за днем она видела, как их убежденность погружается все глубже, сжимаясь все больше и больше с каждым преподнесенным императором оскорблением. Заставлял ли он калек-полукровок танцевать вальс или требовал от заискивающего шута перечислить поколения императорского рода, извращенные забавы Бориса не вызывали у собранных им льстецов никаких возражений.

В то время как убеждения других под влиянием Бориса меркли, ее собственное мужество странным образом начало пробуждаться. Крейссигу не удалось выбить из нее сердце, и ежедневные оскорбления, наносимые императором и его двором, заставили Эрну снова вспомнить о своем идеализме. Содрогаясь от страха, она начала относиться к императору с презрением, даже с дерзостью. Она понимала, что будет наказана за свою откровенность и отказ потворствовать его злодеяниям.

Она лишь не знала, какие формы может принять это наказание.

Однажды после обильного завтрака, состоявшего из жареных фазанов и рубленых трюфелей, император вывел своих гостей на стену, с которой открывался вид на окрестности замка. Слуги прислуживали сановникам: подносили великому князю Штирландскому кубок бретоннского вина, предлагали великой герцогине Нордландской блюдо маринованных глаз осетра и соблазняли архиграфа Аверландского копченым лебедем. Борис дождался, пока гости отведают экзотические блюда, а затем с улыбкой, которая, как поняла Эрна, адресовалась исключительно ей, подошел к зубцам стены и поманил гостей к себе.

— Отвлекающий маневр, чтобы побаловать ваши глаза после того, как насытились ваши желудки, — объявил император.

Он громко хлопнул в ладоши. Некоторые из знатных гостей заглянули вниз, и император дождался, пока Эрна сделает то же самое.

— Некоторые из вас не одобряют нашего легкомыслия, — объявил он, отмахнувшись от возражений наиболее говорливых подхалимов. — Некоторые из вас считают, что все эти удовольствия неприличны и расточительны. — Борис помолчал, глядя Эрне в глаза.