Войны скавенов. Черная чума, стр. 133

— Ваша светлость, что нам делать?

Вопрос исходил от одного из командиров, дворянина, сражавшегося в войске принца.

— Будем сражаться, — отозвался он. — Мы дали слово помочь гномам, и мы их не оставим. — Он подавил страх, от которого дрогнул голос. — Если мы не заставим врага отступить, нам все равно не спасти наши дома.

Карробург

Миттерфруль, 1115

Карробург опустошала чума. Ежедневно с башен и парапетов обитатели замка Гогенбах наблюдали за гибелью города. Телеги с трупами везли по улицам, тела лежали грудами в канавах. Белые кресты были начертаны на дверях заболевших, и даже с высоты Отвинштейна дворяне могли различить совершающих обходы чумных докторов, чьи лица были скрыты за птичьими масками. Ручеек торговли, который до поры худо-бедно преодолевал реку, добираясь до Карробурга, полностью иссяк, еще глубже погрузив и без того потрясенное население в пучину нужды и бедности.

Однако внутри замка пребывал совсем иной мир. Здесь Черная чума не имела власти. Здесь не было призрака голода или угрозы смертей и болезней. Здесь царили лишь снисходительность и роскошь, крайности и экстравагантность. Все пороки, которые можно было купить на награбленные в Империи деньги, император принес с собой, вновь и вновь демонстрируя гостям величие своего могущества и богатства. Заставляя забыть об ужасе, который стал их спасением.

Эти попытки были обречены на провал. Какая музыка, какие танцы, какой фарс, гармония или утонченность, какой эротизм могли заставить разум забыть о совершенном? Те, кто принимал участие в непристойной прививке, не могли изгнать это знание из своих мыслей. Ни самый сильный дух, ни самая могущественная трава, ни самые пылкие любовники не приносили ни минуты передышки. Да, император Борис спас их жизни, но спасение это было неразрывно связано с тем, что сотворил Флейшауэр. Император Борис размышлял над этой проблемой, наблюдая, как то, что он надеялся остановить, лишь ускорилось из-за магии колдуна. Великие люди Империи начинали ненавидеть своего императора не за то, что он защитил их, а именно потому, что он это сделал.

Эта извращенная логика наконец навела Бориса на мысль. Интриган, стравливающий между собой отдельных дворян и провинции, гарантируя, что ни один человек не останется без могущественного врага, от которого может защитить лишь император, теперь направил свой коварный ум на решение этой проблемы. Пришедшее решение было почти прозрением. Если он не может заставить своих гостей забыть причину их удачи, он заставит их ее принять!

Большой зал был богато украшен праздничными гирляндами и разноцветными знаменами. На стенах висели бесценные произведения старых мастеров, а в дальнем конце зала собрался оркестр самых искусных музыкантов, которым Борис приказал явиться в замок. В другом конце зала стояли широкие столы с отварными перепелиными яйцами, жареными бакланами и десятками других деликатесов. Это была последняя свежая еда. После этой ночи они перейдут на маринованные и консервированные запасы. Однако сейчас роскошь была просто необходима.

С первыми звуками веселого вальса, раскатившимися по замку, благородные гости неторопливо вошли в зал, наряженные в одежды с пышными оборками и кружевами. Каждое лицо было скрыто за маской домино из перьев. Неузнаваемые в своих нарядах, они позволили себе войти в зал с некоторой бравадой. Каждый опасался, что увидит обвинение и узнавание в глазах других, а еще больше — в глазах самой вещи. Однако, облаченные в маскарадные костюмы, гости не испытывали сильного трепета. Сам Борис не слишком старался скрыть свою личность, войдя в зал в костюме, который поражал показными регалиями запрещенного божества Вилмара, повелителя разврата и декаданса. Маленькая шелковая маска на глазах не скрывала озорной улыбки. Только тупица не узнал бы трость с набалдашником в виде головы грифона, с которой он расхаживал по залу: все не раз видели в руках императора эту трость.

Робкая и тихая женщина, сопровождавшая Бориса, приложила больше усилий к тому, чтобы скрыть свою личность, но ее выдало то, с кем она появилась. Уже несколько недель миновало с тех пор, как император уделял внимание кому-то помимо принцессы Эрны.

Император сделал круг по залу, придирчиво все проверяя; затем развернулся к гостям спиной и уставился туда, куда никто не осмеливался взглянуть прямо, бросая лишь застенчивые, мимолетные взгляды. Борис смело нарушил невысказанное табу, которого придерживались его гости.

Глаза существа были раскрыты, но во взгляде не было осознанности. Струйка слюны стекла из уголка беззубого рта, скользнула по груди, омывая одну из пиявок, впившихся в бледную плоть. Тело существа казалось неживым, лишь вздымающаяся и опускающаяся грудь указывала на присутствие жизни.

Борис нагло приблизился к постаменту. Извлек из-под парчовой туники складку яркой ткани, украшенной крошечными колокольчиками. На глазах у потрясенных гостей Борис встал на цыпочки и изо всех сил потянулся, чтобы водрузить дурацкий колпак на бритую голову существа. Музыка оборвалась, разговоры смолкли. Атмосферу в Большом зале переполнило напряжение, ужас ожидания. Все взоры были обращены к императору и гротескному созданию, покоящемуся на постаменте.

Бритая голова перекатилась, звякнули пришитые к колпаку крошечные колокольчики. Звон прозвучал в тишине подобно громовому раскату.

Когда голова существа склонилась к плечу и колокольчики затихли, раздался громкий смех. Император Борис загарцевал вокруг страшного призрака, в насмешливом почтении преклоняя перед ним колени. Своими выходками он демонстрировал гостям, что то, чего они так боятся, — не дурное знамение, не знак проклятия или вины. Это просто глупый шут, не способный никого обвинить в их грехах.

Смех императора разнесся по залу, сперва нерешительно подхваченный лишь самыми бесхребетными подхалимами, но вскоре переросший в искренние взрывы веселья. В этот смех дворяне вкладывали свое облегчение, последние муки ускользающего чувства вины. Музыканты вновь взялись за инструменты, в зале раздались звуки вальса, присутствующие разбились на пары в танце, их роскошные платья и сюртуки суетливо кружили вокруг постамента и лежащих на нем остатков того, что некогда было человеком. Танцоры указывали на существо и издевательски посмеивались, превращая свой страх в презрение.

Император Борис обвел взглядом пирующих, разыскивая Эрну и собираясь присоединиться к празднику. Его гости считали, что аплодируют возвращенной им свободе, освобождению от смертельного ужаса, овладевшего ими с момента ритуала Флейшауэра. Но на самом деле они были порабощены оковами куда более коварными. Император освободил их от оков собственной совести, пробудив в них порочность, которая и спасала их от чумы. Он вел, а они следовали. Так будет всегда. Он увидел Эрну у двери, ведущей в часовню зигмаритов, и взгляд за шелковой маской стал жестким. Принцесса отдалилась от толпы и держалась в стороне от всеобщего веселья. Даже маска не могла скрыть ее благочестивого презрения. Борис знал, что здесь был тот, кто отказался следовать за ним.

Рядом с Эрной сидел обезумевший доктор Мошнер в оленьей шкуре друидов тюрингов. Маска его была сброшена, он жадно пил вино из стоящего рядом кувшина. Врач поднял глаза и увидел приближающегося императора. Он попытался было встать, чтобы поклониться своему господину, но выпитое вино уже подействовало на его ноги, так что он просто откинулся на спинку сиденья.

— Позорище, — рявкнул Борис на Мошнера. — Мы должны изгнать тебя из замка!

Мошнер моргнул, в его устремленном на Бориса взгляде мелькнула отчаянная надежда.

— Правда? Могу я уйти, ваше величество? — Он махнул рукой в сторону танцующих, ткнул пальцем в существо на возвышении. — Я вам больше не нужен. Вам не нужен доктор. Вам не нужны лекарства! — Он обмяк, словно его кости внезапно превратились в желе. — У вас есть магия, чтобы сохранить себя… — Последние слова вырвались с тихим всхлипом.