Две жизни. Часть 1-4, стр. 75

В жизни я шла и иду так же, как ты. Я только верна тем заветам, которые читала в твоих делах. Я знаю, как тяжела тебе моя любовь к Ананде, которую ты считаешь безответной и губящей меня. Но пойми меня сейчас и навсегда. В первый и последний раз за всю нашу жизнь я говорю с тобой об этом.

Не гибель принесла мне эта любовь, но возрождение. Не смерть, но жизнь; не горе, но счастье. Я поняла весь смысл любви, когда ничего не просишь, но все отдаешь. И все же не разоряешь душу, но крепнешь.

То высочайшее самоотвержение, в котором живет Ананда, это уже не просто человеческое творчество. Это мощь чистого духа, умеющего для каждого человека превратить его серый день в сияющий храм.

И если ты создал мне жизнь радости и счастья возле тебя, то он научил меня ценить каждый миг жизни как величайшее благо, где все силы человека должны уходить не на эгоистическое счастье жить, а на действие для блага всех людей. Не отказываюсь я от счастья, а только вхожу в него. Вхожу любя, раскрепощенная, радостно, легко, просто.

В прихожей послышались голоса, разговор оборвался, и в комнату вошли Жанна, а за нею князь и Иллофиллион. Лицо князя было бодро, Жанна больше не хмурилась и принялась разбираться в каком-то картоне.

Послышался стук в дверь, все отвлеклись, я воспользовался мгновением и проскользнул в сад.

Через несколько минут я услышал, что меня зовут, но вместо того, чтобы приблизиться к дому, я отошел в самый дальний угол сада.

Вскоре в дверях показалась фигура князя, державшего в руках конверт. Он искал меня, называя меня тоже «Левушка», так как, видимо, не знал моего отчества, как и я не знал даже его фамилии по свойственной мне рассеянности.

Я очень обрадовался, что это был он. Легче всего сейчас мне было увидеться с ним. Он подал мне письмо, говоря, что его принес матрос-верзила.

Капитан писал мне, что не может сегодня обедать с нами, как договорился вчера. В его делах возникли некоторые осложнения, поэтому он просит отложить пока нашу восточную идиллию и разрешить ему заехать к нам завтра часов в десять вечера.

Мы вернулись с князем в дом, где я передал Иллофиллиону содержание письма. Строганов приглашал нас к себе, но Иллофиллион, поблагодарив, сказал, что воспользуется свободным временем, чтобы написать несколько писем и дать мне отдохнуть от длительной суеты.

Мы простились со Строгановыми, и Иллофиллион предложил Жанне провести с нами вечер. Но старик твердо заявил, что Жанна пойдет обедать к ним, а вечером, часам к восьми, он приведет к нам и Жанну, и Анну.

– Вот это прекрасно, – сказал Иллофиллион. – Может быть, и вы пожалуете к нам? – обратился он к князю.

Тот весь вспыхнул, растерялся, как мальчик, и с радостью ответил согласием.

Мы вышли с Иллофиллионом. Он повел меня новой дорогой, но, видя мое ловиворонное состояние, смеясь, взял меня под руку.

– Итак, – сказал он, – новая жизнь Жанны и князя уже началась.

– Что она началась для Жанны – это я вижу, – ответил я. – Но началась ли она для князя – это еще вопрос, на мой взгляд.

– А для меня новая жизнь князя обозначилась даже яснее, чем жизнь Жанны, – улыбнулся Иллофиллион.

– Быть может, это и так, – возразил я. – Но если чья-либо жизнь действительно станет новой – так это жизнь Анны.

Иллофиллион остановился так внезапно, что на меня сзади налетели две элегантные дамы и далеко не элегантно сбили своими зонтиками мою панаму, не подумав даже извиниться.

Я разозлился и крикнул им вдогонку:

– Это совсем по-турецки!

Должно быть, я был смешон в своем раздражении, потому что проходивший мимо турок засмеялся, а я еще больше разозлился.

Иллофиллион ласково взял меня снова под руку.

– Ну и задал же ты мне загадку… Ай да Левушка, – сказал он, смеясь, после чего мы благополучно добрели до своего отеля. Я был рад, что Иллофиллион не обладал способностью стрелять речью, как горохом из ружья, по примеру моего поведения с Жанной, хотя сознавал, что именно этого я достоин сейчас больше всего.

Глава 18

Обед у Строгановых

Промчалась целая неделя нашей суетливой константинопольской жизни, с ежедневными визитами к больной княгине, к Жанне, к некоторым из наших спутников по пароходу, о чем просил капитан, и я не только не успевал читать, но еле мог вырывать час-другой в день, чтобы осмотреть что-либо из достопримечательностей города.

В голове моей шла усиленная работа. Я не мог не видеть, как светлело лицо князя по мере выздоровления его жены. Когда в первый раз после долгого мычания она заговорила – хотя и не очень внятно, но совсем осмысленно – и шевельнула правой рукой, он бросился на шею Иллофиллиону и не мог найти слов, чтобы высказать ему свою благодарность.

В квартире Жанны тоже, казалось мне, царила «благодать». Дети хвостом ходили за Анной. Жанна, руководимая Строгановым и его старшей дочерью, веселой хохотушкой и очень практической особой, бегала по магазинам, наполняя шкафы и прилавки лентами, перьями, блестящими пряжками, образцами всевозможных шелков и рисовой соломки, из которых прелестные руки Анны сооружали не витрины, а дивные художественные произведения.

Сначала мне казалось, что вся эта суета и самые элементарные бытовые мелочи абсолютно не вяжутся с обликом Анны. Но когда я увидел, каким вкусом, красотой и благородством задышала вся комната, как лицо каждого входившего преображалось от мира и доброты Анны, я понял, что значили ее слова о сером дне, становящемся сияющим храмом.

Малютки, одетые, очевидно, со вкусом и заботой Анны, ухоженные ласковой няней-турчанкой, чувствовали себя возле Анны под надежной защитой от вспыльчивой любви матери, всегда внезапно переходившей от ласки к окрику.

В магазине уже появилось несколько шляп, сделанных Жанной, и предполагалось дня через два-три его открыть.

Князь ежедневно навещал Жанну, но мне казалось, что между ними все еще не устанавливается верного тона дружеских отношений, тогда как по отношению к Анне князь проявлял самое чистое, искреннее и радостное обожание, каким любят высших существ, недосягаемо превосходящих обычных людей.

В его новой жизни, которую я теперь видел ясно, складывался, или вернее, выявлялся добрый и мужественный человек. Иногда я бывал удивлен той неожиданной стойкостью характера, которую он проявлял при встречах с людьми.

Анна была неизменно ласкова со мной. Но ее разговор с отцом, невольно подслушанный мною, так выбивал меня из колеи, что я тысячу раз давал себе слово во всем ей признаться, а кончал тем, что каждый раз при встрече с ней конфузился, краснел и стоял возле нее с глупым видом школьника, застигнутого в момент совершения шалости.

Несколько раз, видя меня в этом состоянии, Иллофиллион с удивлением смотрел на меня. И однажды, очень внимательно в меня вглядевшись, он улыбнулся мне ласково и сказал:

– Вот тебе и опыт, как жить в компромиссе. Честь, если она живой нитью вибрирует в человеке, мучит его больше всего, когда ее хотят обсыпать сахарным песком, а под ним скрыть маленькую каплю желчи. Ты страдаешь, потому что цельность твоей природы не может вынести лжи. Но неужели так трудно найти выход, если правдивость сердца его требует?

– Я вам ничего не говорил, Лоллион, а вы опять все узнали. Но если уж вы такой прозорливец, то должны были бы понять, что я действительно в трудном положении. Как могу я сказать Анне, что я слышал ее разговор с отцом и знаю ее тайну? Как могу я признаться ей, что сидел зачарованным, как кролик возле змеи, и не мог двинуться с места? Кто же, кроме вас, верящего в мою честь, поверит этому?

– Ты, Левушка, не должен ничего и никому говорить. Мало ли человек может знать тайн о жизнях других людей. Случайностей, я уже тебе говорил не раз, не бывает в жизни. Если тебе так или иначе пришлось увидеть чужую рану или сияние сердца, скрытое от всех, будь истинно воспитанным человеком. А это значит: и виду не подавать, что ты о чем-либо знаешь. Если же тебя самого грызет половинчатость собственной чести, умей нести свое страдание так, чтобы от него не пострадали другие. И унеси из пережитого урока знание, как поступать в следующий раз, если попадешь в такое же положение.