Две жизни. Часть 1-4, стр. 119

Как много было пережито мною на этом пароходе до бури, в самую бурю и после нее! И где тот мальчик, который приехал в азиатский город отдохнуть возле единственного брата-отца? Мысли вихрем уносили меня, я ушел от действительности, забыл, где я, и вдруг услышал голос Иллофиллиона: «Не подходи ни в коем случае к Браццано. Даже если бы он умолял тебя всем милосердием неба. Зло, вкоренившись в человека, не так легко уходит. Ничего от него не бери и ничего ему не давай».

Я был сбит с толку. Подумал, что на этот раз я уж наверняка впал в ересь слуховой галлюцинации, и тут увидел верзилу и еще трех матросов, с большим трудом вносивших на палубу закрытый паланкин. Впереди его шла закутанная в плащ Хава, а сзади капитан и Ибрагим с отцом.

Когда паланкин выровнялся на палубе и матросы остановились, отирая пот с мокрых лиц, мне показалось, что я встретился взглядом с Браццано, отодвинувшим слегка занавеску паланкина.

Через минуту матросы вновь подняли паланкин и остановились в противоположном конце палубы, у каюты люкс, где мы с Иллофиллионом ехали из Севастополя.

Неопределенное чувство досады, что такое ужасное существо поедет в прекрасной каюте, где ехал Иллофиллион; жгучий, пронзительный взгляд Браццано, которым он только что посмотрел на меня и который так не был похож на глаза, из которых скатилась слеза за столом у Строгановых; услышанные мною слова Иллофиллиона, точно перелетевшие ко мне по эфирным волнам, – все грозило мне ловиворонным состоянием, когда я услышал голос Хавы, сказавшей повышенным тоном:

– Нет и нет. Этого я допустить не могу.

– Но я должен ему передать, если меня просят, – услышал я второй голос, в котором тотчас же узнал голос Ибрагима.

– Это дело только вашей совести. Но, по-моему, ваш отец поступил неправильно, разрешив вам говорить с Браццано. Сэр Уоми дал точные указания, чтобы все его сношения с внешним миром – пока он не будет водворен в назначенном месте – шли через меня и вашего отца. Взявшись выполнить поручение, ваш отец, с первых же шагов, нарушил данные ему указания.

– Да нет, Хава, Браццано бросил мне эту записку из паланкина, прося передать Левушке. А если Левушка не согласится ее прочесть, то я должен сказать ему, чтобы он вернул ему его камень. Друзья Браццано ему сообщили, что можно еще поправить его здоровье, лишь бы он снова овладел этим камнем. Все это Браццано мне шептал, пока приготовляли носилки, чтобы внести его в каюту. И отец ни о чем не знает, – говорил Ибрагим, а ветер доносил до меня все его слова.

– Еще того лучше! Неужели вы не понимаете, что предаете отца, обещавшего сэру Уоми точно выполнить его приказание?

– Вы все преувеличиваете, Хава. Ну ведь Левушка – не «внешний мир»?

– Ну конечно, Левушка – это печенка Браццано. А вы… вы тоже не «внешний мир»? Вы только тот шаткий часовой, на которого нельзя положиться. И вот эта ваша ошибка уже повлекла за собой целую серию перемен и путаницу. За вас будут теперь выполнять задание сэра Уоми другие, а вы должны уехать с парохода, – продолжала Хава.

– Недаром о вас говорят как о пунктуальном человеке в ущерб живому смыслу вещей. Я обещал – и должен передать записку.

– Образумьтесь, Ибрагим. Вы обещали? Да ведь вы молили Ананду оказать вам доверие. Вы клялись ему и сэру Уоми, хотя никто ваших клятв не требовал, что выполните с величайшей точностью все требования. Вы ему первому это обещали. Отец ваш говорил вам, что путешествие будет тяжелым, он тоже не хотел вас брать. Вы настаивали, обещали и ему полное повиновение. А теперь вы сбросили со счетов два свои первые обещания и желаете выполнить третье? Злой мучитель, бездушный палач Браццано вам важнее сэра Уоми и отца?

– Я больше не хочу вас слушать, Хава. Каждый отвечает за себя. Левушка не младенец – как сам решит, так и будет.

Разговор прекратился. Я собрал все свои мысли, постарался ощутить Иллофиллиона рядом с собой и услышал приближающиеся шаги.

– Левушка, – сказал, подходя ко мне вплотную, Ибрагим. – Браццано прислал вам записку.

И он протянул мне сложенный листок, очевидно вырванный из записной книжки.

– Я не желаю входить ни в какие сношения с этим человеком. Записки его я читать не буду, и вы, думается, напрасно взяли на себя роль его посла.

– Очень жаль, что вашего милосердия хватило так ненадолго, Левушка. Браццано просит вас вернуть ему его камень, – очень раздраженно и язвительно говорил мне Ибрагим. – От этого зависит вся его дальнейшая жизнь, его здоровье и благополучие, – помолчав, возбужденно прибавил Ибрагим.

– Я не знаю, от чего зависит его благополучие. Думаю, что как раз от обратного. И у меня нет камня Браццано. На мне есть камень сэра Уоми, очищенный его подвигом любви и милосердия. Камень, который удушал этого злодея своей чистотой и от которого он просил меня его избавить. Только сэр Уоми может приказать мне вернуть его. И если я такое приказание получу – я верну Браццано его сокровище в тот же миг.

В наступившей тишине вдруг послышалось из каюты люкс какое-то бешеное рычание, точно раненое животное собирало свои силы, чтобы на кого-то броситься. Дверь каюты распахнулась, и в освещенном ее ярком квадрате обрисовалась сгорбленная фигура Браццано. Глаза его метали молнии; он делал невероятные усилия, чтобы переступить порог; с губ его текла белая пена, и он напоминал адское существо, горящее в пламени.

Вид его был так страшен, рычащие стоны так отвратительны, что у меня дрожь пошла по всему телу. Я не знал, на что решиться, если он подойдет ко мне, но в этот момент услышал позади себя быстрые шаги на лестнице и увидел высокую фигуру, закутанную в плащ.

Сердце подсказало мне, что это Иллофиллион. И я не ошибся. Перед Браццано, уже вылезшим из каюты, внезапно встал Иллофиллион.

– Назад, – внятно, довольно тихо, но так властно, как я никогда еще не слышал, сказал Иллофиллион сгорбленной фигуре, которая согнулась еще ниже, как-то взвизгнула, но осталась стоять на месте.

– Назад, я приказал, – еще раз сказал Иллофиллион, и в голосе его зазвенел металл, чего я не мог и предполагать.

Не будучи в силах удержаться на ногах, Браццано упал на четвереньки и вполз в каюту.

Иллофиллион вошел за ним, захлопнул дверь и оставался в каюте довольно долго.

– Левушка, прошу вас, возьмите записку, – услышал я задыхающийся голос Ибрагима. – Она жжет меня, а я не могу разжать пальцев, точно клей их держит. Я не хочу, чтобы Иллофиллион видел этот грязный клочок у меня в руке.

– Поэтому ты желаешь, чтобы Левушка взял на себя ошибку и последствия твоего непослушания! – вдруг громко сказал Иллофиллион, появления которого никто из нас не ожидал за нашими спинами. – Бедный, бедный Ананда. Как ты ему клялся, Ибрагим! Как ты умолял его поручиться за тебя перед сэром Уоми! И вот результат твоей искренности. И мало того, ты хочешь еще свалить на другого последствия своей собственной неверности! Хорош сынок и хорош друг! Положи у моих ног эту мерзость.

Ибрагим положил к ногам Иллофиллион бумажку. Мне показалось, что он это сделал легко и просто, а ему, видимо, казалось, что он отдирает ее от пальцев чуть ли не с кожей, так тер он свою руку, когда в ней на самом деле уже ничего не было, а записка давно и благополучно лежала на палубе.

Иллофиллион облил руки Ибрагима каким-то одеколоном, им же облил бумажку и поджег ее. Бумажка вспыхнула, и в то же время в каюте опять взвыл Браццано, снова приводя меня в дрожь.

– Ступай домой. Забудь о том, что ты должен был ехать. Скажи матери, что ты болен, чтобы тебя уложили сейчас же в постель и вызвали врача. Лежи три дня. Когда вернется отец, встанешь, все вспомнишь и все ему сам расскажешь. Иди, – говорил Иллофиллион, и точно глухой рокот моря, так грозно звучал его голос.

Когда замерли шаги Ибрагима, Иллофиллион повернулся ко мне, протянул мне руку и сказал:

– Спасибо, верный друг. Если бы ты всю жизнь искал случая выказать свою благодарность всем нам, начиная от Флорентийца и кончая мною, – ты не мог бы сделать ничего лучшего, чем послушаться меня сейчас. Если бы ты коснулся бумажки злодея, который нашел способ снестись еще раз с некоторыми из своей шайки, – ты потерял бы волю и контроль над собой. Ты передал бы ему камень для нового, вторичного кощунства над ним, и тогда не только погиб бы сам, но и причинил бы тысячу горестей брату и всем нам. Злое непослушание Ибрагима уже принесло нам много беспокойства. Мне придется самому ехать вместо него. Но ты не огорчайся; я вернусь через день, меня в дороге сменят. Сейчас Ананда приедет сюда за тобой и за капитаном, поскольку за тобой снова гонятся, теперь уже из‑за камня. Не боишься ли ты? – внезапно спросил Иллофиллион.