Две жизни. Часть 1-4, стр. 104

Прислушиваясь к тому, что делалось внизу, я решал вопрос, когда же для меня настанет пора приступить к моей химической обструкции, которая, как я полагал, заключалась в данном мне флаконе.

Слов Хавы, стоявшей, очевидно, спиной к лестнице, я не разбирал, но тон ее голоса был ровный и веселый, что, вероятно, немало бесило мальчишку.

Теперь заговорил другой, женский голос, тоже в повышенном тоне. Я не узнал, кто это, но постепенно понял, что это Строганова.

– Мой друг передал вашей хозяйке драгоценности на хранение, – услышал я. – Он поручил нам забрать у нее эти вещи сегодня же. Он был очень болен эти дни и не мог сообщить нам о своем решении раньше. Сегодня крайний срок; вещи немедленно должны быть ему возвращены. Вот его письмо вашей хозяйке, но передам я его сама, в ее собственные руки. Ступайте и приведите ее сюда. Не заставляйте нас подыматься наверх, потому что тогда вам будет очень плохо, – говорила женщина.

– Да что с ней толковать! Прочь с дороги! – заорал мальчишка.

– Не смейте прикасаться ко мне вашими грязными руками, иначе вам уж точно будет плохо, – раздался голос Хавы, да такой сильный, спокойный, властный, что я и рот раскрыл.

Тут в магазине что-то упало, Строганова взвизгнула. Я решил, что настало время действовать, кинулся к двери, открыл ее и уже занес руку, чтобы швырнуть флакон, как внезапно внизу воцарилась мертвая тишина.

Я свесился с перил и увидел в дверях магазина фигуру, закутанную в темный плащ. В сумерках я не сразу понял, кто это, и лишь услышав голос, узнал Иллофиллиона.

– Сядьте, молодой человек! И молчите, если вы так плохо воспитаны, что не знаете, как подобает культурному юноше вести себя в чужом доме, вдобавок в доме одинокой трудящейся женщины. Вы потом принесете свои извинения мисс Хаве за ваше грубое поведение. Теперь же сидите, как бессловесное животное, так как вы и есть животное.

Ох, как грозен был взгляд Иллофиллиона, и голос его звучал точно гром.

– Как и зачем вы пришли сюда, мадам Строганова? – обратился он к женской фигуре, спрятавшейся за сына. – Ваш муж, Анна и Ананда категорически запретили вам являться сюда. Как решились вы нарушить их запрет? – спрашивал Иллофиллион.

– Да что с вами, доктор Иллофиллион? Я вас едва знаю, вы для меня первый встречный, и вдруг вы осмеливаетесь задавать мне какие-то вопросы. Я не девочка! Будьте любезны вызвать ко мне Жанну. Если она не явится сюда немедленно, я буду знать, что она украла переданные ей моим другом вещи чрезвычайной ценности. И мне придется обратиться к помощи полиции.

Иллофиллион усмехнулся:

– Что вы цените выше: браслет или нож, который вы передали Жанне, чтобы меня заколоть? Человеческая жизнь не представляет для вас ценности, поскольку она лично вам не интересна; поэтому я вас и не спрашиваю, во что вы оценили жизнь несчастной Жанны, мою, Левушки, князя. Я вас спрашиваю, что будете вы искать через полицию: нож или браслет?

Строганова тяжело опустилась в кресло. Ее красивое лицо побледнело так, что темная кожа покрылась белым налетом.

– Ваши дерзости я сносить не намерена, – прошипела она. – Вы можете быть абсолютно уверены, что без вещей я отсюда не выйду. Поэтому не тратьте времени и подавайте сюда вещи, – как разъяренная тигрица, все повышая голос, рычала Строганова.

– Вы не только уйдете без этих вещей, которые вам не принадлежат, к вашему счастью, чего вы даже не понимаете, но и немедленно положите на стол тот амулет, который Ананда подарил Анне и который вы украли у нее сегодня час назад.

– Ваша подлость… – Строганова не договорила. Глаза Иллофиллион сверкнули как два топаза; он вытянул руку по направлению к ней и сказал:

– Можете посмотреть на вашего любимчика. Если вы не желаете прийти в такой же вид, – удержите ваш язык и манеры в границах приличия.

Я посмотрел на любимчика. Он походил на бешеного пса. Глаза его выражали предельную злобу, язык высовывался изо рта, и слюна бежала на его белоснежный жилет. Феска съехала на лоб; он был так ужасен, что я не мог смотреть на него.

Мать, увидев сына в таком виде, не бросилась ему на помощь, не вымолвила ему ни одного любящего слова; она думала только о себе. Доставая из сумки амулет и кладя его на стол, она сказала Иллофиллиону:

– Возьмите ваш амулет. Подумаешь, какая драгоценность! Не смейте меня доводить до такого мерзкого состояния, в каком сейчас мой сын. Отдайте мне браслет, и мы уйдем.

Амулет, который она достала, оказался дивным золотым медальоном, в крышку которого была вделана фиалка из аметистов. Я сразу увидел, что кольцо, которое капитан подарил Ананде, было такой же работы, как и этот медальон.

– Браслет сейчас в вашем собственном доме. Он отдан той, которой предназначался, – ответил ей Иллофиллион.

– Это самая наглая ложь! – выкрикнула Строганова. – Тот, кому принадлежит браслет, требует его немедленно обратно. Вы понимаете, что я не могу уйти отсюда, не получив его? Я дала слово Браццано привезти ему немедленно его драгоценности.

– Много слов и обетов вы давали в вашей жизни. Вы клялись у алтаря в любви и верности вашему мужу, – пересчитайте, сколько раз вы ему изменили. Вы дали Анне три года назад обещание не преследовать ее своими требованиями, чтобы она вышла замуж за Браццано. В результате вы продались ему, продали ему сына, дочь и сегодня обокрали ее, коснувшись самого дорогого и священного, что у нее было.

Но слово, которое вы дали Браццано, вы боитесь нарушить, потому что эта гадина пригрозила вам и вашему сыну смертью? Посмотрите на себя. Чей жемчуг на вашей шее? Чьими кольцами унизаны ваши руки? Чье платье надето на вас? Чей ридикюль в ваших руках? Несчастнейшая из женщин! Опомнитесь, сбросьте с себя все эти вещи, – и вы хоть немного поймете тот ужас, в котором вы погрязли.

Под взглядом Иллофиллиона Строганова положила на стол свой ридикюль, но Иллофиллион велел Хаве взять немедленно со стола медальон, чтобы он не касался больше ридикюля Строгановой, откуда она его вынула. Медленно, словно лениво и сонно, Строганова сняла жемчуг, серьги, кольца и браслеты, десятки которых, по восточной традиции, бряцали на ее руках.

По мере возрастания кучки золота и камней на столе, женщина менялась, словно возвращаясь к жизни. Наконец, точно побеждая какое-то последнее препятствие, она вытащила из‑за корсажа тончайшую платиновую цепочку, на которой висели огромная черная жемчужина и такой же огромный розовый бриллиант.

Положив их тоже на стол, она глубоко вздохнула, широко раскрыла глаза и с удивлением осмотрелась вокруг.

– Что все это может значить, доктор Иллофиллион? Разве мне было дурно? – спросила она.

– О да. Вам было очень плохо. Но теперь уже гораздо лучше, – ответил ей Иллофиллион. – Ведь вам легче дышится сейчас?

– И дышать легче, и я как-то не чувствую себя скованной. Но почему все мои вещи лежат здесь? – опять спросила она. Она протянула руку и хотела снова надеть свои вещи, но Иллофиллион остановил ее.

– Подождите немного, придите окончательно в себя. Выпейте кофе, – и он подал ей чашечку кофе, но я заметил, что перед этим он растворил в ней частицу пилюли Али.

Хава поднялась ко мне и взяла у меня флакон сэра Уоми. Я уже приготовился к тому, что, как только откроют флакон, комнату наполнит едкий запах. Хава положила все вещи Строгановой на поднос. Когда она открыла флакон, в нем, к моему удивлению, оказался такой же желтый порошок, каким сэр Уоми обсыпал нож и браслет в доме князя.

Иллофиллион высыпал порошок на драгоценности Строгановой, поджег его и сказал мне:

– Подай Жанне питье из стакана и перемени компресс.

Я быстро выполнил приказание. Проснувшаяся Жанна выпила лекарство, не узнавая меня, повернулась на другой бок и через мгновение опять заснула.

Когда я вернулся к моему наблюдательному посту, порошок уже догорал. Вся комната была полна дыма и смрада; что-то лопалось, будто звучали выстрелы из маленького револьвера. Неожиданно что-то словно взорвалось, и у Строгановой вырвался крик ужаса.