Восхождение Морна. Том 7 (СИ), стр. 25

— Заходи, Морн. Холодно на улице.

И посторонилась, пропуская его в башню. Родион вошёл, поднялся по узкой каменной лестнице на второй этаж и оказался в круглой комнате с камином и двумя креслами. На низком столе между креслами стояла простая свеча в медной подставке. Родион достал из-за пазухи перстень и положил его на стол. Старуха неторопливо подошла, посмотрела на перстень заметно дольше, чем на самого гостя, и только потом негромко спросила:

— Деда твоего?

— Деда.

— Хороший был огонь у него. Не самый сильный в вашем роду, но чистый. Такой редко встречается.

Родион уловил это «в вашем роду» сразу, с первого же слова, и еле заметно сжал губы. Не «в нашем». Даже не «в роду Морнов», что в устах любого стороннего архимага прозвучало бы естественно и уважительно. Именно «в вашем» — коротко, сухо, без малейшей примеси той родственной теплоты, которую Родион, если уж говорить совсем честно, в глубине души всё-таки надеялся здесь услышать. Дед ведь предупреждал его про это прямым текстом, ещё до отъезда. Но одно дело слышать об этом лёжа у изголовья умирающего, совсем другое — столкнуться с этим вживую, в её башне, из её собственных губ, на первой же минуте разговора.

Искра опустилась в кресло напротив, и жестом указала Родиону присесть. Огонь в камине трещал ровно, без капризных выстрелов искр, как трещит костёр у хорошего охотника, который знает, какие поленья класть и в каком порядке. В комнате пахло только огнём и чуть-чуть — старой кожей переплётов от книжного шкафа у дальней стены. Ни трав, ни сырости, ни благовоний, ни прочей ерунды, которой Родион невольно ждал от жилища отшельницы.

Родион рассматривал её в упор, как привык рассматривать всех своих собеседников. На правой щеке Искры, от подбородка к виску, тянулась тонкая сеть узоров, пепельно-серых, почти неотличимых от кожи, если бы не закатное солнце в окне, которое на секунду выделило их косым светом.

И вот эти-то узоры сразу приковали всё внимание Родиона, потому что были они по своей основе морновскими. Тот же самый родовой почерк, который он с раннего детства знал на отцовских руках и на груди у деда, тот же узнаваемый огненный рисунок, который и у него самого уже третий год расползался от запястья к локтю. Только у Искры этот рисунок дотягивался до самого лица — как и положено архимагу, в котором огонь прошёл весь путь от ладони до виска без единой остановки.

Но чуть присмотревшись, Родион понял, что узоры эти всё-таки не совсем морновские. Что-то в них было другое. Отдельные линии уходили не туда, куда привык ожидать глаз, ветвились иначе, замыкались в непривычных точках, которых у Морнов никогда не было и быть не могло. Словно кто-то взял родовой огненный почерк, перебрал его по буквам и расставил их в собственном порядке, понятном только ему одному.

И ко всему этому узоры у Искры были совершенно потухшие. Как будто угли, которые догорели лет пятьдесят назад и с тех пор лежат себе тонкой серой дорожкой, помня, что когда-то были настоящим огнём.

— Зачем приехал, Морн?

Родион собрался с мыслями и ответил коротко, так, как ещё задолго до этой поездки решил для себя:

— Спросить, как привести род Морнов в число первых домов Империи. Тех, что сидят по правую руку от Императора и к чьему слову он прислушивается прежде всего.

Искра молча смотрела на него. И за эти несколько секунд Родион, привыкший выдерживать тяжёлые взгляды и дома, и при дворе, впервые в жизни почувствовал, что его сейчас пристально изучают.

— Это не твой вопрос, Морн, — холодно проговорила она, не сводя с него взгляда. — Этот ты сейчас проговорил языком, а в груди у тебя сидит совсем другой. Настоящий. Вот его и задавай, раз уж приехал. А о положении вашего рода при Императоре в своё время уже спрашивал твой отец. И сделал это настолько бездарно, что мне до сих пор зубы сводит от раздражения.

Родион снова открыл было рот, чтобы возразить, и тут же себя одёрнул. Дед ведь предупреждал, что с этой женщиной лучше не спорить.

Он помолчал, собираясь с мыслями. А ведь старуха права… настоящий вопрос сидел в нём с самых похорон деда, но произнести его вслух оказалось тяжелее, чем он думал.

— Смогу ли я при своей жизни пробудить у Морнов Истинный огонь. Я знаю, что кровь у нас подходящая. Знаю, что сил совладать с ним у меня хватит. И поэтому хочу услышать только одно — мне ли это достанется, или кому-то другому после меня.

Искра чуть склонила голову набок, будто что-то про себя решая, и в потухших серых узорах у неё на щеке на короткое мгновение проступил живой оранжевый свет, тут же снова скрывшийся под золой.

Затем она кивнула, неторопливо поднялась из кресла и так же неторопливо подошла к камину, остановившись к нему почти вплотную — настолько близко, что полы её длинного тёмного платья едва не касались раскалённых углей. Потом наклонилась над пламенем, вытянула над огнём обе сухие тёмные руки ладонями вниз и замерла.

Огонь в камине отозвался почти сразу. Ровное ленивое пламя, только что трещавшее как в любом обычном домашнем очаге, вдруг вытянулось вверх высокими тонкими лентами, перестало колыхаться на сквозняке и медленно, слой за слоем, налилось тяжёлым багровым цветом, какого Родион не видел ни в одном огне за все свои двадцать с небольшим лет жизни.

Воздух в комнате у него за спиной сгустился, потяжелел, и у Родиона заметно заломило в груди. Его собственный огонь узнал чужую работу и глухо дрогнул изнутри, как дрожит тихая вода в глубоком каменном колодце, когда высоко над землёй проходит далёкий грозовой раскат.

Искра долго стояла над пламенем, вытянув руки ладонями вниз, и взгляд её был прикован к одной точке где-то в самой глубине огня. Родион за это время успел медленно сосчитать про себя до десяти, потом ещё раз, и ещё, стараясь вести себя как можно тише, — сдерживая дыхание, замерев в кресле, отсчитывая удары собственного сердца, которые сейчас казались ему непозволительно громкими.

А потом Искра наконец шевельнулась. Шевельнулись её тонкие сухие губы, и с них слетело несколько коротких слов на каком-то древнем, незнакомом Родиону языке. Слова эти были тихими, почти беззвучными, но огонь в камине немедленно вздрогнул и потянулся к ней, как тянется к хозяину домашнее животное.

Искра опустила правую руку ниже, прямо в самое пламя, и медленно сжала ладонь в кулак. А когда она разжала пальцы, на её сухой тёмной ладони лежал живой сгусток огня, плотный и густой, как кусок раскалённого металла, только без жара.

Искра поднесла этот сгусток к губам и, запрокинув голову, проглотила его, как глотают ложку горячего супа. По её тощему горлу вниз прокатилась отчётливая волна света, от подбородка до самой груди, и потухшие серые узоры у неё на щеке наконец ожили по-настоящему.

В глазах у Искры тоже заплескалось пламя. Живое и густое, горящее в её зрачках собственным огнём, который не имел к камину ни малейшего отношения.

— Не твоей рукой Истинный огонь вернётся в род Морнов. Дело тут не в силе и не в воле, этого у тебя хватает с избытком. Огонь такой силы приходит в Морна один раз и приходит рано, пока тот ещё мальчишка и пока родовое пламя в нём только-только поднимается. У тебя этот срок уже прошёл. А у одного из сыновей, которых тебе ещё предстоит зачать и вырастить, этот срок настанет.

Родион сидел молча, стараясь не упустить ни единого её слова. Искра надолго замолчала, и в тишине было слышно, как трещат угли в камине.

— Родится у тебя сын. Вижу мальчика… Огонь в нём поднимется рано. Рано для ребёнка, рано для тела, рано для всего, что в Морнах происходит по нашему давнему порядку.

Огонь в камине дрогнул.

— И запрут его. Не дадут гореть. Закроют так плотно, что ни один огневик рядом ничего не почует. И сам он, когда вырастет, тоже не будет знать, что в нём это спит.

На слове «запрут» горящие узоры у неё на щеке коротко толкнулись изнутри. Оранжевый свет налился глубже, плотнее, будто под линиями раздули скрытый поддув, и на долю мгновения в комнате стало ощутимо светлее. Родион моргнул, и всё стало по-прежнему. Узоры горели ровно и спокойно, как горели до этого, а закатное солнце на щеке лежало таким же косым пятном, будто ничего и не было.