Обман (ЛП), стр. 67

— Подчиненные также кланяются своим монархам перед уходом, — заявила я с видом безмятежного снобизма.

Эти порочные губы дрогнули; с преувеличенным изяществом Поэт выполнил просьбу и снова повернулся к выходу.

— Кроме того, — мой голос заставил его обутые в сапоги ноги замереть, а пальцы крепче сжать ручку кружки, — мне бы хотелось, чтобы подчиненные соблюдали стандартный протокол и обращались ко мне как к принцессе. «Ваше Высочество», как это принято. Я не требую ничего невозможного, ожидая, что ко мне будут обращаться именно так.

С грацией крадущегося льва Поэт развернулся ко мне. Одинокий, тонкий ромб пересекал его левый глаз, и этот рисунок исказился, когда его черты лица сменились с покладистых на угрожающие.

Он подошел к возвышению, его размеренные шаги притянули несколько пар глаз, и навис надо мной, отбрасывая тень, которая столкнулась с моей на столе. — Приятной ночи, Ваше Высочество, — произнес он, одновременно отвешивая еще один поклон.

До конца вечера мы вращались в разных кругах и почти не бросали друг на друга взглядов. Так продолжалось до полуночи, когда пробил замковый колокол, а свечи в канделябрах оплавились до самых оснований. Я поднялась со стула и поднесла кубок к губам, собираясь сделать последний глоток перед тем, как удалиться.

Именно тогда я почувствовала его приближение: придворный шут направлялся ко мне сквозь переполненный зал.

Когда он проходил у меня за спиной, его шелковый голос коснулся моего уха: — Оставь дверь в свои покои открытой сегодня ночью.

Его палец задел край моей короны, прежде чем он исчез в зале, словно дым. Кубок дрогнул в моих пальцах, готовый с грохотом упасть на пол, но в последнее мгновение я крепче сжала ножку.

Несколько часов спустя я закрыла дверь в свои покои, резко развернулась и прижалась лбом к дереву. В высокой пасти камина потрескивало пламя, согревая жаром спину. Горничная всегда подготавливала мои комнаты, поэтому пространство заливал бархатцевый свет дюжины свечей, однако эти маленькие удобства ничуть не снимали напряжения и не разжимали моих пальцев, судорожно вцепившихся в дверную ручку.

Я не должна впускать его; я не могла.

Мое сегодняшнее поведение было неосмотрительным. Будь я благоразумнее, я бы больше не позволяла себе такой развязности.

Это не было игрой, а двор не был нашей игровой площадкой.

Желать его было изменой, а прикасаться к нему — катастрофой.

Рано или поздно последствия нас настигнут.

Мое тело бессильно осело на дверь. Отчаянный поток воздуха вырвался из моих губ и тут же замер от шороха движения, раздавшегося в комнате.

Из-за спины сквозь темноту проскользнул мужской тембр:

— Иди сюда.

Бриар

Я резко обернулась. По ту сторону прихожей придворный шут поднялся со стула в углу моей спальни; его фигура была частично скрыта светом камина и свечей. Черный ромб рассекал его левый глаз, а сам он был все в том же темном костюме: распахнутый камзол с отделкой и кожаные штаны, обтягивающие бедра.

Мое сердце сделало самое худшее — забилось в груди, словно птица в клетке. Шут находился в моей комнате и выглядел так, будто это было его законное место.

Все выходило из-под контроля. Я подталкивала его, и он отвечал тем же, но так больше продолжаться не могло. Неминуемо мы бы влипли в смертельные неприятности.

Я отпустила ручку, но прижалась спиной к двери.

— Что мы делаем? — спросила я беспомощно. — Что между нами происходит? Мы что, дураки?

Поэт остановился у беспокойного пламени, и в его зрачках отразилась единственная вспышка огня.

— Да. — И спустя секунду он выдавил из себя слова: — Но имеет ли это значение?

В данный момент это значило очень мало. И все же я не могла в этом признаться. Не то чтобы с этим мужчиной в этом была необходимость, когда все всегда ощущалось таким же откровенным и открытым, как рана.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперед.

— Ты разрушаешь все мои предположения.

— Да, — снова согласился он, крадучись направляясь ко мне. — А ты рушишь все мои планы.

— Ломаешь стены.

— Сжигаю их дотла.

Шут снова остановился и наблюдал, как эмоции пробегают по моему лицу. Затем он сжал пальцы, смягчил голос и повторил:

— Иди. Сюда. Бриар.

Я не просто подошла — я бросилась к нему.

Я скинула каблуки, сорвала с себя корону, пробежала через всю комнату и кинулась ему на шею. Поэт подхватил меня под бедра и приподнял над полом. Я обхватила ногами его талию. Одной рукой он поддерживал меня за ягодицы, а другой обхватил за затылок, удерживая мою голову на месте, пока его рот яростно впивался в мой.

Я застонала ему в губы, которые сомкнулись на моих, утягивая меня в самый глубокий поцелуй, который я когда-либо знала. О Сезоны, он был на вкус как вино и шоколад. Его язык сплелся с моим, цепляя и отступая, каждый мазок растворял мои сомнения. Чувственная сила его рта пробудила во мне амбициозность: я сомкнула свои губы с его и стала бороться за доминирование, вкладывая в это всю себя.

Поэт застонал мне в рот. Этот звук придал мне смелости, побуждая прикусить его верхнюю губу и насладиться его приглушенным рыком.

С шумом выдыхая воздух, наши губы снова слились воедино. Его рот раскачивался на моем, втягивая нас в еще более глубокий поцелуй.

Находясь в вертикальном положении и надежно зафиксированная в его объятиях, я приподнялась выше и с силой опустилась на его губы. Целовать его было безрассудно, страшно, но так бодряще. Мой язык скользнул по его, пока я плотно прижималась к нему.

Его обнаженная грудь подалась вперед через распахнутый камзол и терлась о мой корсаж. Это напомнило мне о его жилистом теле, которое играло мускулами, когда он ловко управлялся с кинжалами. Мои ногти впились в ткань его одежды, неуклюже пытаясь стянуть ее с плеч.

Да, когда-то это должно было закончиться. Но, возможно, сначала я смогу оставить на нем свой след.

Должно быть, Поэт почувствовал, чего я хочу, потому что комната сдвинулась, когда он зашагал по ковру к кровати. Он уложил меня на подушки, навис надо мной, словно призрак, и пробормотал мне в губы:

— Слишком легко, милая.

Его отказ вызвал поток между моими бедрами. Да, избавлять его от одежды не было необходимости. Вместо этого мои пальцы скользнули между полами камзола, лаская рельефную кожу.

Огонь из камина покрывал его грудные мышцы горячим блеском. Я сглотнула, полная гордости. Как бы сильно люди при дворе ни боялись стать мишенью для его острого языка, каждый жаждал шута вот таким: смотрящим на них с этим неистовым, почти собственническим блеском в глазах.

Он впитывал мои черты, словно ожидая моего одобрения. Это зрелище посылало волны удовольствия по моему телу.

Этот взгляд принадлежал мне. Он был моим.

Мы зашли так далеко, но его взгляд говорил мне, что мы даже не приблизились к сути. Совсем не приблизились.

Поэт пополз на четвереньках, двигаясь так, как он делал это всегда. Словно туман, плавно и гибко.

Я потянулась ему навстречу, приподнявшись ровно настолько, чтобы схватить его за лицо и запечатать его рот своим. Этот запретный язык столкнулся с моим, задавая ритм, от которого по спине бежали мурашки.

У меня свело живот, когда он навис надо мной. Я растворилась на матрасе, а мои ноги обхватили его талию, которая устроилась между моих бедер. Его тело накрыло мое, и вес его бедер был таким сладким, что заставлял меня поднимать колени все выше.

Шут немного отодвинулся, упираясь руками по обе стороны от моей головы. Его зрачки расширились, пока он изучал мое лицо.

— Ты влажная?

Его просьба зашептала атласом по моим ногам и достигла их сплетения. Из моего лона хлынуло столько возбуждения, что я почувствовала, как краснею, но все же ответила без колебаний:

— Да.

— Насколько влажная, моя колючка?

— Не знаю.

— Тогда позволь мне узнать?

— Да, — тяжело выдохнула я.