Обман (ЛП), стр. 44

Я застонал, скользнул языком внутрь нее и подался бедрами в это самое место. Одним наклоном таза очертания моей головки нащупали этот плотный кусочек плоти.

Бриар вскрикнула, звук растрепался на моем языке. Проклятие скользнуло по моему языку, но так и не вырвалось наружу, ибо мой рот приник к ее рту. Вместо этого я погнался за этим звуком новыми уколами бедер, ударяя ее снизу и пробуя на вкус ее стоны сверху.

Тлеющие угли прочертили ширину моих лопаток. Мои яйца пульсировали от тепла ее киски.

Поцелуй углубился в такт нашим бедрам, которые бушевали, не в силах остановиться, не желая отпускать. Я резко притянул Бриар к себе, и она бросилась в это с головой. Ее пальцы ворвались в мои волосы, а ее рот ронял пьянящие звуки в мой.

Да, Ваше Высочество. Берите то, что дает вам ваш шут.

Все, что разделяло ее киску и мой член — две полоски тонкой ткани. И все же, как ясно я чувствовал контуры Бриар, как ее стенки увлажняли ткань, и как ловко она чувствовала, что я твердею ради этой влаги. Какими банальными были наши одежды по сравнению с этим.

Я мог бы целовать ее до тех пор, пока мы оба не отключимся. Я мог бы заставить ее кончить прямо в процессе.

С рычанием я сковал хватку на ее заднице и впахал ее в себя. Бриар напевала, целуя меня в ответ, скача на мне в ответ. Ее пальцы покинули мои волосы и растопырились на моей челюсти, ее фигура терлась о мой торс.

Я промычал. Мой язык пронзил ее губы, когда я втерся бедрами между ее ног.

И тогда, блядь, разверзся весь порочный ад.

Наши рты, языки и бедра забились. Мы бросили наши тазы и губы в это, в этот хаос, и…

И, словно удар молнии, Бриар оторвала свой рот от моего.

20

Поэт

Я должен признать свою вину и попросить прощения. Я должен назвать это ошибкой.

Судя по тому, как часто я бросался в распростертые объятия глупости, можно было бы подумать, что я заключил сделку с дьяволом.

Вот только дьяволом был я сам.

Опять же, шуты не извиняются. Скорее, я скажу так. Было бы невозможно раскаяться в грязном, сводящем с ума поцелуе, который лишает воздуха и интеллекта, в поцелуе, который превращает в насмешку любой здравый смысл.

Равно как и не вышло бы захватывающей истории, если бы я пожалел о том, что попробовал ее на вкус, поскольку раскаяние сделало бы жизнь простой. Ведь тогда я мог бы уйти с помятыми губами, но с неприкосновенной божественной троицей — моей совестью, моей хитростью и моим членом.

Вместо этого я саморазрушился. Разум, тело и черная душа…

Бриар слетела с моих колен. Она рухнула на траву, затем, пошатываясь, поднялась на ноги. Чтобы завершить драму, ее рука метнулась ко рту.

«Что я натворила?» — было написано розовым цветом на ее лице.

Сезоны всемогущие. Я вжал ладони в грязь, пытаясь унять их проклятую дрожь, и ждал, пока моя кровь остынет, а эрекция спадет. Это заняло какое-то время. Я не привык чувствовать себя неудовлетворенным после того, как все заканчивалось, мне никогда раньше не приходилось восстанавливаться.

Мои суставы дрожали от столкновения с Бриар — от потери ее. Более того, моя голова то парила, то падала на землю, словно меня выбросило из водоворота. Казалось, меня вышвырнули из эйфорической галлюцинации, которой в иных случаях можно было достичь только с помощью определенных лепестков.

Вечер полностью опустился, пробираясь на луг. Вот как долго мы устраивали друг с другом горячий хаос. Как только мне удалось успокоиться, я порылся в своих запасах. Мои мысли искали остроты или едкие замечания, но ни одно из них не подходило, все они были мусором.

Вместо этого я выбрал ролевую игру и притворно ахнул:

— Ты чудовище.

Рука принцессы упала. Ее глаза сузились в щелочки.

Я протянул пальцы, словно дева в беде, и она сыграла героя, помогая мне встать. Тем не менее, беспокойство вклинилось между нами. Мы попытались стряхнуть с себя грязь, хлопая по одежде и прочесывая волосы, хотя это мало помогло.

Среди всех испачканных мест, попавшихся мне на глаза, грязь размазалась по ее запястью. Когда я вытер его рукавом, принцесса напряглась. Ее ненависть к себе было невозможно не заметить, потому что хотя бы один из нас должен был подавать моральный пример.

Но по какой-то причине ее реакция вбила кол в мою грудь. Чтобы скрыть это, я окинул ее оценивающим взглядом.

— Ты грязнее меня.

Бриар отстранилась.

— Меня это не волнует.

Вот и все, что осталось от моего эго. Будучи вечным мудаком, я не мог понять, пытался ли я разрядить обстановку или саботировать ее еще больше, заставить ее рассмеяться или нахмуриться. Оба варианта имели свои достоинства, хотя лишь один из них ощущался как опасный рефлекс.

— Ты солгал? — спросила она.

Этот вопрос застал меня врасплох. Я встретил ее кремневые глаза и заметил, что она скрестила руки на груди. Она закрылась, как подъемный мост, словно я мог ее заразить — я или этот лес.

Чудовищная мысль пришла мне в голову, та, о которой я забыл.

Иногда после шторма элементы этого леса перемещались и проникали в разные районы. И это касалось не только принесенных ветром семян или пыльцы. Это означало, что сущность безрассудства могла мигрировать — по крайней мере, ее нити. Этого было бы достаточно, чтобы спровоцировать кого угодно отказаться от здравого смысла.

— Ты мне солгал? — повторила Бриар, ее зрачки дрожали, уязвимые так, как никогда прежде.

Я хотел исправить этот взгляд, разгладить большим пальцем морщинку между ее бровями.

— Нет, — сказал я, а затем признался: — Но я мог недооценить один крошечный факт.

Я рассказал Бриар о своих подозрениях, от чего эти платиновые глаза задрожали еще сильнее. Это длилось несколько секунд, прежде чем она взяла себя в руки, еще крепче скрестив руки.

— Значит, это было не по-настоящему.

— Разве? — возразил я.

— Полагаю, мы никогда этого не узнаем.

— Это зависит от того, что произойдет между нами, когда мы уйдем отсюда.

Принцесса прошла мимо, задев меня плечом.

— Ничего не произойдет, — пробормотала она, прежде чем скрыться в чаще.

Я упер руки в бока, и уголок моей челюсти дернулся. Возможно, она и была права, за исключением одного важного факта, о котором я ей уже говорил.

Дикая природа не развращала.

Нет, она усиливала то, что уже было внутри.

Мы вернулись в коттедж, где Нику и Тамбл уже спали. Старая Джинни промолчала о нашем перепачканном виде, потому что ей не было нужды комментировать. Она знала меня. Следовательно, она все поняла.

С уязвленным достоинством — я читал мысли принцессы — но с высоко поднятым подбородком, Бриар выдержала невысказанное осуждение так, словно принимала его от своры монархов. Она знала, что Джинни знает, и Джинни знала, что Бриар знает, и я знал, что они обе знают. И так далее, блядь.

Джинни, может, и поддразнивала меня прошлой ночью, но она посвятила годы роли моего самого сурового критика. За спиной принцессы моя драгоценная опекунша подняла на меня одну бровь.

Я перевел этот взгляд. Это было нечто вроде: «Я не для того тебя растила, чтобы ты был говнюком».

Действительно, Джинни этого не делала. Несомненно, она бы вербально содрала с меня шкуру, если бы не была занята тем, что подавала еду королевской особе.

Для всего мира принцесса хорошо маскировалась, но она могла быть импульсивной, когда природа брала свое. А я, как назло, был неотразим. Джинни имела право волноваться, поэтому я успокоил ее скрытым покачиванием головы.

В отличие от двора, в ванных комнатах в сельской местности не было воды и отопления, бегущих по трубам в стенах, если только жильцы не были дворянами, богатыми купцами или магами. Мы с Джинни установили подземную систему. Она шла от ручья и соединялась с рычагом в самой маленькой комнате коттеджа, которую мы превратили в ванную.

Имея доступ к привилегиям в замке, я смог сохранить здесь несколько удобств. Достаточно было пары капель варева, привезенного из Зимы, чтобы вода в ванне вспенилась и выбросила в воздух пар.