Обман (ЛП), стр. 41

— О, к черту мое разрешение, — прошипел Поэт, затем резко повернулся ко мне и мазнул пальцем по моим губам. — Мы закончили разговаривать, сладость. Чертовски закончили.

Затем он схватил меня за лицо — и его рот впился в мой.

Бриар

Его рот захватил мой, жар его губ лишил меня дыхания. Возражение набухло и умерло у меня в горле, заглушенное глубоким наклоном головы Поэта, изгибом его челюсти и вкусом вина.

Его пальцы вонзились в мои волосы, прокладывая огненный путь сквозь корни. Я схватила его за талию, намереваясь оттащить себя от него. Но эти сильные пальцы вцепились мне в затылок, вызвав дрожь по позвоночнику.

Я содрогнулась, позволяя этому случиться, позволяя ему случиться.

Издав сдавленный скулеж, моя выдержка сломалась и бросилась в пропасть. Я бросилась в этот поцелуй, обвила руками его широкие плечи и сцепила пальцы на его затылке.

Мое тело вжалось в его. Моя грудь потерлась об обнаженную скалу его торса, соски терлись о его кожу.

Гудение завибрировало в груди Поэта и перешло в мой рот. Со стоном он раздвинул линию моих губ. Его рот вцепился в мой, влажный жар исходил между нами.

Мы слились воедино, наши губы цеплялись друг за друга, наши языки были на грани сплетения. В порыве страсти мои пальцы взметнулись к его волосам, призывая его к этому, к большему, прямо сейчас.

Он раскрыл меня шире, готовый полностью втянуть меня в свой жар, глубоко изогнуть этот язык, свести меня с ума.

Голова пошла кругом. Я предвкушала это, чувствовала, что натиск так близко, контакт так близок. Дрожь сотрясала мое тело, отрывая меня от основания — и швыряя на землю.

Я оторвала свой рот от его. Моя ладонь рассекла воздух, целясь ему в щеку с обещанием звонкого хлопка, который достиг бы крон деревьев.

В мгновение ока я представила, как голова Поэта откидывается в сторону, а яростный след клеймит его кожу.

Но змеиные рефлексы шута предвидели это. Он двигался с нечеловеческой скоростью и перехватил мое запястье. И будь проклят этот повеса, он сделал это, не сводя с меня глаз.

Моя ладонь замерла в дюймах от его лица. Заковав мое запястье в своей хватке, Поэт рывком притянул меня к себе. — Я и не знал, что тебе не все равно, — пробормотал он.

Его дыхание коснулось моих губ, горячее и тяжелое. Я ахнула, когда этот шелковистый хрип прорезал путь сквозь мою одежду и погладил складку между моих ног. Тепло хлынуло в эту запретную ложбинку, влажный поток, который покрыл мои внутренние стенки.

Я оттолкнула его, развернулась и отступила.

Если я продолжу идти и оставлю шута позади, мое тело придет в норму.

Если я уйду еще дальше и не остановлюсь, нас разделит лесной простор, а затем, в конце концов, и коридоры дворца Весны.

Я добралась лишь до границы луга. Там я опустила взгляд на себя, словно ожидая увидеть катастрофу. Жар бросился мне в шею, но от желания или от ярости — я понятия не имела. Я не могла разобраться в ощущениях, чтобы сказать, какие из них были правильными, а какие — нет, какие были моими, а какие — его.

В траве тень Поэта слилась с моей, погружая его в меня. Он навис надо мной, его мягкая рубашка трепетала о мой напряженный позвоночник. Жар, переполняющий его грудь, закипал у меня за спиной.

Волнение сдавило горло. Моя грудь вжалась в лиф, который внезапно показался более тесным, более грубым, так что мои соски уперлись в стягивающую ткань.

Сезоны, простите меня. Если бы я обернулась, шут увидел бы, что он натворил. И все же мне ничего не стоило бы откинуть голову назад и найти облегчение на его плече. Дать ему позволение, как и любой другой поклоннице, любовнице и девственнице, которые у него были.

Поверхностные выдохи Поэта зашуршали в моих волосах, щекоча кожу головы и покрывая мои руки мурашками. Намек на его рот обрисовал мой висок, легкое прикосновение было искушением и угрозой. С каждой прошедшей воспаленной секундой моя решимость падала еще на одну ступень.

Напряжение скрутилось в узком пространстве между нами. Оно исходило оттуда, тугое давление на грани срыва.

Медленно он потянулся ко мне со спины. Черная эмаль покрывала его ногти, а один из браслетов, цепляющихся за его запястье, кровоточил алым в полумраке. Подушечка его большого пальца заиграла на моих губах, очерчивая их форму, пока мой рот не задрожал, приоткрываясь, как щель.

Когда мои губы разомкнулись по собственной воле, Поэт одобрительно хмыкнул.

— Вот так-то лучше.

Затем пальцами он приподнял мой подбородок, получая доступ к моему уху. Его рот завис над раковиной — маневр, который вытянул из меня всякое сопротивление.

Мои легкие сжались. Я прошипела, но звук вышел надломленным:

— Что ты делаешь?

— Всё, — хрипло ответил шут. — И, если пожелаешь, всё, что я хотел сделать с тобой прошлой ночью.

Этот непристойный голос проник в ложбинку между моих бедер, вызывая унизительный отклик в моем нутре. Ужасная боль расцвела там, мои стенки сжались. Влага закапала из меня, скользкая и просачивающаяся сквозь нижнее белье.

Поэт остановился и стал ждать моего решения. Когда я не отстранилась, не смогла отстраниться, не захотела отстраняться, он сделал самое худшее. Он обхватил ладонями мои бедра, а его язык скользнул по нежной мочке моего уха, выбив судорожный вздох из моего горла.

Мои губы разомкнулись, и голова бессильно упала ему на плечо.

Шут играл с моей плотью, очерчивая края и изгибы своим ртом. Словно степной пожар, волнение от его губ пробежало мурашками по моей коже, от корней волос до кончиков пальцев рук и ног.

Земля ушла из-под ног. Мои веки затрепетали, зрение затуманилось, а мое истеричное сердце колотилось так сильно, что я думала, оно пробьет грудную клетку.

Затем он вонзил в меня зубы. А я вонзила ногти в свои ладони.

Затем он укусил мою мочку. А я прикусила губу.

И все же мне не удалось подавить слабейший стон. Звук сорвался с моего горла и вырвался в воздух.

— Это неправильно, — выдохнула я. — Этого не может быть.

Поэт склонил голову, его рот обрисовывал длину моей шеи, когда он произнес:

— Мистические уголки этого леса не так омерзительны, как ты предполагаешь. Они лишь усиливают то, что уже есть внутри тебя. Тем не менее, я же говорил тебе. Этот луг чист.

Так значит, это было по-настоящему? Почувствовала ли я облегчение или тревогу?

Мне стоило огромных усилий не потянуться назад и не вцепиться в него, не втереться задом в его таз, пока он не затвердеет для меня. Потребовалось все подобие силы воли, чтобы не извернуться и не подчинить шута своим ртом, не победить его такими же мучительными прикосновениями.

Он продлевал эту пытку, его губы вжимали влагу в изгиб моей шеи. Мои колени растворились, так что ноги грозили подкоситься.

— Мы не можем, — сказала я, протест был едва слышен.

— Сладкая Колючка, — прошептал он. — Мы оба понимаем, что к чему. Дай этому еще несколько секунд, и нам обоим будет абсолютно насрать.

— Я не согласна.

— Принцесса не согласна. Женщина, запертая внутри, — согласна.

Шнур оборвался. Я вырвалась из-под чар, развернулась на каблуках и оттолкнула его.

— Как ты смеешь брать на себя смелость указывать королевской особе, кто она такая. Мне не нужно, чтобы ты препарировал или чинил меня!

Поэт даже не шелохнулся от удара моих рук.

— С чего бы начать, — задумчиво произнес он, делая шаг ближе, наши груди столкнулись. — Я говорю не с королевской особой, я говорю с женщиной, потому что это звучит куда очаровательнее. Я не беру на себя смелость, я провоцирую. И я не говорил, что тебя нужно чинить. Я отрицаю, что ты сломана с самого начала.

— Чинить. Менять. Неважно, что ты имел в виду! — Я подалась к нему, сжав большой и указательный пальцы вместе. — Вот столечко ты знаешь о том, каково это — нести на своих плечах королевство, бесчисленные жизни и многовековую родословную.

— Просто для ясности: мы говорили о поцелуе. Ты ведь не получала вестей о том, что в Осень вторглись, верно?