Обман (ЛП), стр. 33

У его слов прорезались клыки, смысл которых было трудно не уловить.

Нику был его. А не Короны.

Шут заговорил с низким, смертоносным спокойствием:

— Я говорю это на полном серьезе, Ваше Высочество. Я никому не позволю забрать у меня сына. И пусть никто не смеет говорить, что он дефектный, неполноценный или недостойный только потому, что его разум устроен иначе. Он не заслуживает того, чтобы им владели или высмеивали.

— Главный вопрос заключается в следующем: кто такие дураки? Это сумасшедшие, которые калечат собственную плоть? Те, кто видит то, чего нет? Те, чьи умы блуждают в тумане? Некоторые безумцы действительно склонны к насилию, и их нужно изолировать, чтобы они не причинили вреда другим или себе. Но подземелья — едва ли гуманное решение. Точно так же те, кого наш мир называет «слабоумными» и «простаками», не заслуживают того, что получают — ни одна прирожденная душа не заслуживает. К сожалению, мы сваливаем всех в одну кучу как собственность, потому что все неестественное — это неестественно, как говорят Сезоны.

— Мое мнение? Дурак — это человек, который верит, что славу можно найти на кончике меча, а не на кончике языка. Это человек, который судит с закрытыми глазами. Это люди, которые выдумывают отклонения на основе домыслов и слухов. Это порождение невежества. В этом и заключается жестокая шутка жизни.

— Близость к моим монархам — это благословение и проклятие, понимаешь. Потому что я имею там влияние. Если Корона обожает меня, я смогу убедить их изменить закон. У меня нет претензий к королевским особам, кроме этой единственной вещи, и поэтому у меня к ним тысяча претензий. Им нужны мои истории, но не мой сын.

Его черты окаменели.

— Но когда-нибудь я заставлю их проглотить это. Когда-нибудь именно так все и закончится, ибо я — марионетка, которая держит в руках нити.

Я смотрела на него. Его выступление на пиру очаровало меня, но оно не шло ни в какое сравнение с этой реальностью.

Вопросов было в избытке. «Как», «почему» и «что» его воспитания.

— Марионетка, которая держит в руках нити, — повторила я. — У тебя есть власть, но нет свободы.

— Ты живешь в полулжи, говоришь полуправду, — согласился он.

— И хотя они хотят, чтобы ты был честен, ты не можешь говорить то, что думаешь. Им не нужен настоящий ты. Им нужен лидер, который мыслит так же, как они.

— Ты играешь роль.

— Потому что если нет, они тебя накажут.

Наши взгляды оставались прикованными друг к другу, пригвожденными. Дождь барабанил в окно, а гром раскалывал небо. Прошло немало времени, искушая меня сказать больше, потому что не сдерживаться было освобождающим чувством.

Я вернулась к обсуждаемой теме.

— Нику знает о своем состоянии?

— Ах. — Поэт откинулся на спинку стула. — Мы пытались объяснить ему некоторые вещи, например, расстояние и направление, но безрезультатно. Хотя он запоминает каждое наше слово, в конечном итоге оно теряет для него смысл. Исходя только из этого, мы подозреваем, что он не поймет и остального. Возможно, когда он станет старше, но пока мы с Джинни сосредоточены на том, чтобы дать Нику счастливую жизнь и научить его безопасности, как защитить себя в этом мире. В остальном же он пребывает в счастливом неведении.

Я думала об этом и о многом другом. Если я не видела никаких средств оспорить закон, я не могла представить, что это удастся шуту.

И все же Поэт был умен, убедителен и страстен.

Во мне зажглась искра: а что, если…

Возможно, вместе мы могли бы…

Мы ничего не могли. Не тогда, когда я покину двор в конце месяца. Если бы он был гражданином Осени, мы могли бы работать вместе.

Но это была не Осень.

Когда мой взгляд скользнул к его лентам, губы Поэта дрогнули.

— Нику сделал их для меня — ну, я помог, так, чтобы он не знал. Завязывать узлы самому для него было бы сложновато. Можно сказать, я использую их как знаки, чтобы помечать свои мишени, как символы того, что мы против них.

Мы против них. Я съежилась, не уверенная в своем месте в этом заявлении.

— Ты заметишь, что они свисают с потолка коттеджа, — продолжил он. — Мы используем их, чтобы помочь Нику ориентироваться. Пока это работает.

Как раз в этот момент в мою память вторглась тревожная деталь. Я схватила Поэта за руку.

— Лента, которую ты оставил на моей подушке. Поэт, я привязала ее к кусту на опушке леса, когда пошла за тобой. И наши следы, — заволновалась я. — Они могут привести сюда поисковый отряд.

Он напрягся, пока я его не отпустила.

— Если они найдут ленту, это направит их к одной из главных дорог, но после этого они повернут строго на запад, так как оттуда поступает больше сообщений о преступлениях. Именно так патрулирует Весна. К тому времени, как они покинут тот район, мы уже вернемся ко двору, и посланник будет отправлен в отдаленный отряд.

— Что касается наших изменнических следов, шторм позаботился о них. Мы находимся к юго-востоку от замка, поэтому этот район станет последней остановкой отряда, как из-за рутины, так и из-за суеверий. Несмотря на репутацию этого леса как места, подстрекающего к непристойному поведению, что обычно не отпугивает людей, я также убедил двор, что в этих местах водятся призраки.

Я подозрительно посмотрела на него.

— Как тебе это удалось?

— Я Поэт, — сказал он, как будто это все объясняло.

— А если отбросить монархию, откуда ты знаешь об официальных процедурах?

— Я великолепно целуюсь — и еще лучше в постели.

Скандальный смех сорвался с моих губ.

— Ты невыносим.

— Разве? — Его взгляд граничил с откровенным. Назойливым, словно он рылся в моем разуме, перебирая все тревожные мысли о нем.

Стремясь отвлечься, я сунула ложку в рот, только чтобы вспомнить, что она пуста и что я уже доела суп.

Шут ухмыльнулся, а затем рассмеялся, когда я стукнула его ложкой по руке.

Бриар

Дожди шли весь день. Я спала урывками, согреваемая дымящейся чашкой травяного чая, которую принесла мне Джинни. То погружаясь, то выныривая, я дрейфовала между тьмой и ясностью.

Мужской силуэт смотрел на меня из открытого дверного проема. Рука провела пальцами по моему лбу, мурлыча рифму, чтобы унять мою дрожь.

Мимолетное видение: мы с мамой уютно устроились в постели и шепчемся под одеялом.

Вспышка: отец срывается на меня, затем мое маленькое тело убегает в лес полевых цветов, затем мои глаза выглядывают из укрытия, пока он отчаянно ищет меня.

Где-то посреди ночи я проснулась и обнаружила, что соседний матрас пуст. Откинув одеяло, я встала и, прихрамывая, подошла к дверному проему. Нуждаясь в успокоении, я заглянула за угол и увидела их.

Поэта и Нику.

Они спали на полу в гостиной, переплетясь друг с другом в свете умирающего огня. Голова ребенка покоилась на плече отца, пока Поэт ровно дышал в волосы сына. На обоих были одинаковые нахмуренные выражения лиц, так что я практически могла попробовать на вкус очарование этой картины.

Я выздоравливала в комнате Нику, которую он делил с отцом, а значит, я потеснила Поэта на его кровати. Я бы разбудила их и настояла на том, чтобы они вернулись на свое законное место, и что мне будет хорошо и на полу, но они выглядели такими умиротворенными. У меня не хватило духу тревожить их, и что-то подсказывало мне, что Поэт все равно бы отказался.

Вернувшись, спотыкаясь, к его кровати, я растворилась в матрасе. В первую ночь я, возможно, была слишком в бреду, чтобы заметить это, но теперь с подушки поднимались ароматы амбры и ветивера.

Я перевернулась, но чтобы избежать этих запахов или раствориться в них — я не могла сказать. Когда я повернулась, покрывало обвило мою талию, словно пара рук, твердых и сильных.