Обман (ЛП), стр. 12

Его интонации просачивались в мои поры. И я не могла вымолвить ни слова.

— Ты когда-нибудь фантазировала о том, чтобы броситься в огонь? — прошептал шут; его зрачки блестели интригой позади ромба, пересекающего его левый глаз. — Ты когда-нибудь представляла себя обнаженной и задыхающейся, сжимающей кого-то столь же необузданного, как и ты? Когда-нибудь раскрывалась для мужчины или женщины, раздвигала себя так широко, чтобы они могли добраться до каждой глубокой, тесной и стонущей части тебя?

Его голос сузился до мурлыканья:

— Желала бы ты познать такой переворот тела? — И когда я могла лишь смотреть на него во все глаза, эта лукавая интонация истончилась, превратившись в едва слышный шепот: — Ты бы позволила себе такое удовольствие?

Эти вопросы погладили мои внутренности. Странное давление запульсировало в моем пупке.

Непроизвольно мои пальцы потянулись, чтобы коснуться лент на его запястье. Я хотела распутать их, почувствовать потертые края подушечками больших пальцев, ослабить узлы и посмотреть, как долго они будут болтаться, прежде чем упасть на пол.

Зрачки Поэта вспыхнули. Черные колодцы расширились и поглотили его радужки за секунду до того, как эти сферы потускнели, словно задутая свеча. И в этот момент защитная тень омрачила его лицо.

Он резко отдернул запястье, уклонившись от моего прикосновения в самый последний момент. Его внешний лоск упал, как занавес, сменившись ядовитым искажением черт. Это выражение лица обещало возмездие, если я перейду эту черту.

— Невежливо трогать то, что тебе не принадлежит, — предостерег он. — Ленты, что я тебе дал, было недостаточно? Хочешь большего от меня? — Его шепот стал глубже, шурша по моим губам, как черный шелк. — Осторожнее с желаниями, Принцесса.

Снова за эту ночь моя рука повисла в воздухе, пустая и отвергнутая в том, что этот незнакомец отказался дать. Жар унижения обжег мою плоть. Этот шут обладал опасным талантом выбивать меня из одной эмоции в другую. Осознание этого погасило любой остаточный порыв к ленте.

Взбешенная, я сдавила ткань своей юбки и протиснулась мимо него. Зеленый подол платья захлестал меня по ногам и зашипел по полу, когда я зашагала прочь. С каждым моим отступающим шагом тяжесть его взгляда продолжала ощущаться на моей спине.

Конечно, единственное, что Поэт хотел мне дать, — это насмешки и обман. Я уже давно знала, что алая лента — от него. И мне хватило ума догадаться о ее назначении.

Любой, кто привлекал внимание Придворного Шута, становился его мишенью. Если принцесса думала, что она является исключением, ей стоило бы подумать еще раз. Эта полоска ткани пометила меня. Это был способ шута выделить прославленную, чопорную принцессу.

Что ж, я не доставлю ему удовольствия думать, будто меня волнуют его выходки или что меня можно пометить. Тем более шуту.

— Доброй ночи, — прошептал дьявольский голос. — Сладкая Колючка.

Я резко затормозила. Впившись каблуками в пол, я бросила взгляд через плечо туда, где шут вальяжно прислонился одним небрежным плечом к стене. Люстры рисовали его силуэт золотым и черным. Панели тьмы закрывали половину его лица, словно на нем была маска, но эти озорные глаза светились сквозь мрак.

Уголок его губ дрогнул. И там, среди сотни зеркал, шут послал мне тысячу дьявольских поцелуев.

6

Поэт

Позвольте мне сказать вот что: я ни о чем не жалею.

Она заслужила то, что получила. Она заслужила то, что я ей дал.

Шуты не объясняют своих поступков, не проявляют милосердия, не извиняются.

На пиру эта дерзкая девчонка могла бы просто рассмеяться, и я был бы удовлетворен. Я бы не стал прерывать ее драгоценный моментик в том коридоре.

Хотя я рад, что она ввела меня в искушение. Ибо это оказалось весьма притягательным знакомством.

Увы, я еще не начал сокрушаться о каждом своем шаге, равно как и тонуть в каждой забытой богом черточке ее существа. Она еще не поглотила меня целиком.

О, еще нет. Мы только-только начали этот опасный танец…

Адский грохот чьего-то кулака, барабанящего в дверь, вторгся в мой сладкий сон.

Я зарыл свое обнаженное великолепие глубже в постель, отмахнувшись пальцами в сторону этого оскорбительного шума:

— Проваливай.

Отвратительный стук стал громче. Голос, прилагавшийся к этому стуку, выдавил из себя слова:

— Прошу прощения, Поэт. Корона требует вашего присутствия на Мирных Переговорах.

Блядь. Стон вырвался из моей груди. Лежа ничком, я накрыл затылок подушкой.

Во-первых, этот приказ означал, что я пропущу утреннюю тренировку с местной замковой труппой, которую я курировал.

Во-вторых, Переговоры требовали концентрации. И это было проблемой, учитывая, что ценная недвижимость в моей голове — теперь, когда меня разбудили, — была немедленно поглощена всей этой чушью с Элиотом и дымящейся тарелкой лошадиного дерьма, которую я сам себе вчера подал.

Я предпочитал женщин, со всей этой сочной влагой, скапливающейся под их юбками. В другие же времена я со страстью пробовал на вкус мужской рот, мускулистую тяжесть, пригвожденную подо мной, когда я вколачивал бедра в податливое мужское тело.

Признаться, в сексе я был разборчив. Я считал себя осторожным. Я редко перебирался из одной постели в другую без предусмотрительности и четкого понимания своих партнеров по играм.

Я уже однажды усвоил этот урок. Этого больше не повторится.

И Элиот мне нравился. Однако я никогда не смешивал профессионализм с удовольствием, и достаточно знал о склонности менестреля к чрезмерным реакциям. Тем более я должен был заметить перемену после того, как попробовал его губы ради забавы.

Вместо этого вчера днем я ушел от него слишком быстро. Я повел себя так, будто он был одной из моих побед, позволив ему сделать поспешные выводы.

Проклятый поцелуй. Эта вездесущая принцесса была права.

Я отбросил подушку с головы, резко перевернулся лицом к потолку и легко провел костяшками пальцев по своему животу.

Принцесса Бриар. Вот где была более запутанная головоломка.

Бриар — резкое, бескомпромиссное имя. Несмотря на отсутствие изящества, оно было уверенным без лишних усилий. Это было из тех долговечных имен, что высоко держат голову и противостоят стихиям. В самом деле, оно ей подходило.

Если бы мужчина простонал это имя, звук был бы гортанным — хриплым извержением шума.

— Поэт? — повторил стражник. — Учтите, мне велели «перекинуть твою голую задницу» через плечо, если ты задержишься.

Покрывало собралось лужей вокруг моей талии, когда я сел.

— Вот как?

Бедный, запуганный бедолага продолжил:

— Или если ты «хоть на секунду остановишься, чтобы поправить волосы».

Да ладно. Это было уже лишним — угрожать моим привычкам ухаживать за собой.

Я вздохнул — громко, драматично и некстати. Соскользнув с кровати, я размял плечи, затем потянулся руками вверх, чтобы разогнать затекшие мышцы. Вообще-то я ненавидел напряжение в теле.

Меховой коврик внутри моей гардеробной щекотал мне ступни, пока я шагнул внутрь, раздумывая, что надеть. Тронный зал может идти на хер еще как минимум минут двадцать. Я ни за что не планировал показываться там, не приведя себя в порядок хотя бы наполовину.

Будучи наделенным стандартами, я избегал традиционного костюма шута. К сожалению, остальные обученные дураки в этой стране предпочитали этот нелепый наряд, утверждая, что он подчеркивает их должность. Что ж, чем бы дитя ни тешилось. А мне нравилось выглядеть лучше их всех, как и подобает Придворному Шуту.

Я одевался внимательно, придирчиво изучая, сидит ли камзол на моей фигуре с максимальным эффектом. Во время осмотра рукавов мой взгляд скользнул к лентам, обхватывающим запястье.

Мои губы искривились, даже когда нож пронзил мою грудь. Ежедневно я жил и дышал ради этой боли, которая покрывала меня, как вторая кожа. Мне нужна была эта боль, нужно было держать ее при себе, как оружие.