Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 5

Раевский выдержал взгляд князя, не думая отводить глаза.

— А как же семья?

Юсупов задумчиво провел пальцем по ободку чашки с остывшим чаем.

— Коли есть семья, и ее не оставим.

Раевский заметно смутился, осознав, что его вопрос придал беседе новый, куда более серьезный оборот. Он не собирался вступать в спор, но озвучил то, что вертелось на языке. В таких молодых людях всегда скрыта и великая польза, и немалая опасность. Они все еще ждут прямого ответа на прямой вопрос, в то время как человек искушенный первым делом прикидывает, кому этот ответ может навредить.

Постепенно за столом снова зазвучала посуда. Наваристые щи обдавали едоков жирным паром. Подавали кашу, пироги и холодную говядину с крепким соленым огурцом. Старшие грели ладони о чашки с чаем.

Юсупов, казалось, слышал всех разом. Наклонившись ко мне, он произнес негромко:

— Меня кое-что беспокоит.

Я посмотрел на князя, вскинув бровь.

— Машины, чертежи, офицеры, муштра… Сегодня — сломанная нога, завтра — случайный выстрел, а послезавтра в Петербург полетит донос о тайном войске князя Юсупова. И ведь доносчик будет почти прав. Я помню, что мы это уже обсуждали, но все же…

Я отпил чай.

— Значит, нельзя давать им повода использовать определенные слова.

— Какие именно?

— Полк, приказ, команда.

Юсупов посмотрел на меня с пристальным интересом.

— Мастерские, — продолжил я. — Испытания механизмов. Охрана имущества и складов. Дорожные и землемерные работы. Поименные списки только для допуска к технике. Стрельба — только для нужд охоты или защиты складов. Никакой показной муштры на виду у слуг.

Борис слушал внимательно.

— Любой чиновник, вошедший сюда, должен увидеть преуспевающее хозяйство. Здесь не должно быть тайных арсеналов или не должно вестись речей о грядущих сражениях при лакеях.

Юсупов усмехнулся.

— А война?

Я помедлил с ответом, за столом кипела жизнь, было довольно шумно.

— Все указывает на нее. Бонапарт не знает меры, а торговые путы душат слишком многих. Но даже если я ошибаюсь, порядок в делах еще никому не вредил.

— А если вы правы?

— Тогда придет день, когда государю потребуются люди, обозы и деньги. И в этот день у вас на руках будут готовые списки специалистов.

Юсупов медленно поставил чашку.

— Списки.

— И люди, твердо знающие свой маневр.

На этом разговор не закончился, он просто перешел в иную плоскость.

— А вы, — вдруг спросил Юсупов, — кем видите себя во всем этом?

Я взглянул на свои ладони. Несмотря на трость и разговоры о большой политике, это были руки ювелира. А ведь раньше я полагал, что мой предел — камни, замки и тонкие пружины.

— Мастером, — ответил я с наглой улыбкой.

Глава 3

Утром Архангельское просыпалось медленно. На кухне суетилась прислуга, они переговаривались вполголоса.

Опираясь на трость, я брел по коридору. Нога уже не беспокоила. Голова была забита разными мыслями.

Раненого водителя устроили как следует, он получал должный уход.

В конце коридора, у самого окна, стоял Юсупов. Борис Николаевич явно был озадачен вчерашним происшествием, видимо, хотел показать свою усадьбу с лучшей стороны, но вышло как вышло. При этом, я не думаю, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Подобные ЧП свойственны, когда имеешь настолько уникальное «предприятие». Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

Неподалеку, у стены с видом на край хозяйственного двора, обнаружился Иван. Он вцепился в свою трость обеими руками. Лицо парня казалось осунувшимся, под глазами залегли тени. Он просто стоял и вслушивался в возню Архангельского.

Разум предлагал отправить его к печи, расспросить о самочувствии, напомнить про Беверлея и необходимость беречь здоровье. Все эти слова разбились бы.

Взгляд Ивана скользил к стоящим за постройками машинам. В прежней жизни мне доводилось наблюдать подобный взгляд, так мастер, потерявший чувствительность пальцев, долго и жадно изучает чужой инструмент.

Иван повернул голову. Наши взгляды скрестились. Его лицо оставалось непроницаемым.

Он отвесил поклон и двинулся по коридору. Медленный шаг, короткая заминка, новый рывок. Глядя ему в спину, мне оставалось только вздохнуть и направиться в «штаб», нужно отвлечься.

В потайной комнате собрались вчерашние знакомцы.

Контраст с сырым коридором был налицо, жарко натопленная печь заливала пространство теплом. Перед нами расстилался подробный рельеф Архангельского — дом, флигели, хозяйственные блоки, прогон и извилистая дорога.

На столе находилась стопка листов разного толка: фиксация аварии, перечень стоявших у поворота людей, анализ дворовых слухов и будущий регламент прогонов. Почерки выдавали авторов. Юсуповские строки выделялись крупным нажимом. Управляющий выводил буквы со старательным наклоном. Фигнер ограничился рубленой сводкой. Бенкендорф набросал пару абзацев о состоянии старой дороги и настроениях среди челяди. Муравьев же дополнил картину изящной, лишенной украшательств схемой отвода воды у поворота. Я даже почувствовал себя лодырем, эти то уже успели бумаги накропать.

Вся эта документальная база делала обсуждения излишними.

Склонившись над перечнем людей, Толстой изучал свежие пометки на полях: «слышит приказ», «бежал без дела», «держал брус», «полез под раму», «вернулся после окрика», «у вех стоял». Отсутствовали чины и витиеватые характеристики. Фиксировалось поведения в первые секунды хаоса, подобный подход подкупал.

Мой взгляд зацепился за строчку с именем конюха. Простой мужик, поставленный вчера сбоку для удержания толпы у вех. Соседняя строка описывала реакцию: метнулся к повороту без приказа, получил окрик, вернулся, вцепился в брус и больше не дергался.

Я подтянул к себе «регламент» будущих испытаний. Безымянных к прогону не допускать. Возле машин оставлять только технический персонал. За вехи без прямого распоряжения не заходить. К каждому испытанию прикреплять человека с лекарским ящиком. Распустить слухи через управляющего с формулировкой: настил подломился, водитель ушиблен, жив, до завершения технического осмотра работы свернуты. У старой дороги выставлять караул в дни занятий.

Радовало отсутствие трескотни про «воинский порядок», «секретные отряды» или «особые команды». Текст содержал только термины мастерских, прогонов, допусков и дренажных систем. Все выглядело как обычная хозяйственная рутина. А на деле выстраивалась жесткая дисциплина. Качественное изделие всегда устроено именно так: гладкая внешняя поверхность скрывает сложнейшую систему внутренних креплений.

Проведя пальцем по кромке листа, я мысленно сравнил происходящее с черновой сборкой оправы. Следы инструмента еще режут глаз, металлу не хватает полировки, некоторые узлы требуют тонкой доводки. Зато драгоценный камень посажен и не вылетит от случайного толчка.

Юсупов зашел и встал у дальнего края стола. Он смотрел на разложенные бумаги. Озвучивать очевидное не имело смысла. Каждый присутствующий уже взвалил на себя свою часть ноши.

Постепенно завязался разговор. Люди начали обсуждать планы на следующие недели. Попытка втянуть меня в свои планы со стороны Юсупова, не удалась, я аккуратно дистанцировался от их учений, у меня были свои планы.

Покинув потайную комнату, я направился в свою мастерскую, которую мне обустроили в небольшом флигеле. Настало время браться за работу.

Чертежи гипнотизировали меня. Аккуратные линии ствола, ложи, редуктора и прочих деталей — манили. На бумаге любое оружие ведет себя благопристойно. Но жизнь всегда преподносит свои корректировки, с грязью, спешкой мастеровых, ленивыми стрелками с их «и так сойдет» и нерадивыми учениками.

Сборка единичного экземпляра поддавалась моим рукам. Долгий процесс, сопровождаемый руганью на весь свет и маниакальной доводкой каждой детали. Подобный шедевр тешит самолюбие ювелира. Но партия из десятка штук переводила работу в плоскость учета и небольшого конвейера.