Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 24

— Мадам Элен в столице, — бросил он.

О как.

Я аккуратно положил щипцы на жаропрочный кирпич.

— Где?

— Видели ее возле дома на Миллионной.

Мне нравится подход Фигнера. По сути, он подчиняется Екатерине, поэтому, люди Сперанского, а я думаю, что Элен именно его человек, у Фигнера на особом контроле. Тем лучше.

Прошка с удвоенным усердием загремел ступкой, делая вид, что оглох на оба уха.

Я не стал развивать тему. Появление Элен означало, что в уравнение с Марией Феодоровной и дворцовыми слухами добавилась новая переменная. С Элен никогда не угадаешь, действует она сама или лишь пускает пыль в глаза.

Фигнер ушел. Ученик, дождавшись, пока стихнут шаги, так и не проронил ни слова. Умница. Не каждое имя, всплывающее в подвале, должно становиться темой для расспросов.

Спустя неделю Ответ от Катишь прибыл.

Я торчал в подземелье, грязно ругая очередную помутневшую в печи ячейку. Прошка строчил в тетради состав неудачной смеси. Сверху раздались голоса, позвали Фигнера. Вскоре он спустился в мастерскую, сжимая в руке конверт.

Курьер, по словам Анисьи, был уделан дорожной грязью по самые уши. От шинели разило конским потом. То, что пакет передали лично Фигнеру, минуя дворню, уже говорило само за себя.

Конверт был измят. Сургучная печать Катишь уцелела. Я подцепил ее тонким ювелирным ножом.

Внутри обнаружился огрызок бумаги с парой торопливых строчек:

«Моя мать не блефует в таких играх. Она выбрала поле боя. Оружие выбирайте сами. Постарайтесь не проиграть».

Я свернул листок.

Взгляд уперся в стол. На кирпиче остывала наша последняя запоротая плавка, помутневшее стекло, крошечные кривые ячейки. Отличная метафора ситуации.

Подцепив уродливую пластинку щипцами, я поднес ее к огню. Свет бессильно вяз в мутном стекле.

Я зачем мне делать именно такой заказ? Можно же сделать кое-что поинтереснее.

На моей физиономии растеклась глупая улыбка. Кажется, я придумал достойный ответ, воплощающий в себе все мое мастерство.

Прошка, заметив мое настроение, радостно хмыкнул и начал тереть руки в предвкушении нового дела. Знает уже меня, как облупленного, паршивец.

Глава 11

Спустившись в подземную лабораторию раньше обычного, я встреил Прошку. Мальчишка терся возле полки с коробками. Встал боком, старательно делая вид, будто изучает старую медную пластинку, однако глаз не сводил с ящика с неудачными эмалевыми пробами. Держался он подчеркнуто невозмутимо, вот только пылающие уши выдавали его с головой.

Одергивать паршивца я не стал, хотя любопытство ученика полезно держать на коротком поводке.

Убрав пластинку на место, я чуть задержал руку на деревянной крышке. В голове складывался ответный ход для Марии Федоровны. Пока это была концепция. От такой вещи императрице с ее наметанным глазом отмахнуться не получится.

Вслух, разумеется, пока ни слова.

Только я пододвинул к себе записи, заявился слуга с письмом — дорогая бумага, аккуратный почерк без финтифлюшек. Екатерина Петровна Валуева.

Вот даже как.

Настроение испортилось от одной подписи. После недавнего приема это имя прочно ассоциировалось с душной комнатой и оценивающими взглядами фрейлин, а фоном елейный голос Вдовствующей императрицы.

Взломав печать, я пробежался по строкам. Валуева мягко стелила, передавала, значит, озабоченность Ее Величества затянувшимся перерывом в учебе великих князей. Все мои прежние объяснения и уважительные причины приняты, тем не менее дальнейшее промедление нежелательно. Завтра же пожалуйте во дворец.

Отбросив лист на стол, я наткнулся на настороженный взгляд Прошки. Пацан пытался по моему лицу угадать масштаб проблемы.

— Худые вести? — не выдержал он.

— Не радостные, да, — хмыкнул я.

Проблема заключалась в адресанте. За учебный распорядок мальчишек отвечал Ламсдорф, и напоминать мне о долге — его прерогатива. Письмо же Валуевой являлось еще одной шелковой ниточкой из паутины Марии Феодоровны.

Спорить я не собирался, конечно. Я сам просил у вдовствующей отсрочку. Да, причины у меня были весомые — ранение Ивана, да московские разборки. Для пацанов наставник либо есть, либо его нет, а пустые разговоры о порядке они не воспринимают, если конечно им это не вдалбливает Ламсдорф. Кстати, наверное, стоит провести урок и именно на эту тему — логика, порядок, ответственность. Почему бы и да?

Я решил обойтись без ответных расшаркиваний. К лешему красивую каллиграфию, только предупрежу об уроке их наставника. Быстро написав о предстоящем уроке, я приказал закладывать экипаж, и вышел в сени. Прошка проводил меня, без попыток увязаться следом. В другой раз я бы потащил его с собой, но сегодня мне предстояло разбираться с собственными хвостами.

Пока карета тряслась по колдобинам, Петербург предстал в узнаваемом образе. Дворники лениво сталкивали грязное месиво в канавы, прохожие кутались в воротники. Обычный день, которому совершенно не было дела до того, что один ушлый барон едет заново отвоевывать авторитет у двух сопляков королевских кровей.

Фигнер как всегда был со мной.

Маршрут по дворцовым коридорам проходил вдали от покоев Марии Феодоровны. Сегодняшний урок обходился без незримого присутствия государыни. Учебную территорию контролировал Ламсдорф. Впервые Вдовствующая императрица не присутствовала на уроке. Видимо застал ее врасплох своим приездом. Еще и повезло, что палки в колеса не ставили, выделили мне время на урок.

Генерал поджидал прямо в классе. Он терпеть не мог мою независимость, ревновал к мальчишкам и искренне презирал тот факт, что в воспитатели затесался ювелир. Впрочем, лицо старый служака держал отменно.

— Ее Императорское Величество ожидает возобновления занятий, барон, — сухо отчеканил он.

Даже не поздоровался. Разыгрывать светские любезности мы оба не собирались.

— Именно за этим я здесь, — я чуть склонил голову, опираясь на трость.

Ламсдорф шагнул в сторону, освобождая проход. В учебной комнате царил интересный антураж: карты, массивный глобус, пара фортификационных моделей и строй деревянных солдатиков на столе. Вот прямо до тошноты идеально выверенный строй. Рука Николая просматривалась в этом строе. Михаил бы обязательно сдвинул крайнего флангового хоть на полпальца, просто из внутреннего протеста.

Сам будущий император вытянулся. Радости от встречи он не выказал, зато демонстрировал офицерскую выправку и, судя по всему, обиду за сбитое расписание. Губы сжаты, подбородок вздернут, взгляд устремлен куда-то поверх моей головы.

Михаил, в противоположность брату, едва сдерживал улыбку, но бросаться навстречу не спешил. Зыркнул на брата, на Ламсдорфа и только потом уставился на меня. В его глазах читался вопрос: надолго ли почтил присутствием?

Отвесив положенный поклон, поздоровавшись, я подошел к столу.

— Мы давно не занимались, барон, — первым подал голос Николай.

И что тут скажешь? Он будто говорил: если вы, взрослые, постоянно твердите о порядке, почему сами его нарушаете? Что же, это мне на руку.

— Верно, Ваше Высочество.

Начни я расписывать свои злоключения с раненым Иваном и покушениями, они бы выслушали. Но привычка оправдываться перед детьми — не лучшая затея.

— Я был нужен своему человеку. Теперь я снова в вашем распоряжении.

Михаил расслабился. Николай сфокусировал взгляд на моем лице. Главное сделано — я не стал придумывать сказки и обесценивать свой пропуск. Там был долг, теперь я исполняю его здесь. Кажется, мальчишка принял эту логику.

Затягивать не имело смысла. Долгие разговоры о дисциплине убивают саму дисциплину, поэтому я опустил на край стола продолговатый футляр. Великие князья уставились на него, причем, если Михаил с нескрываемым любопытством, то Николай настороженно. После прошлых уроков они наверняка ожидали хитрой машинерии или взрывоопасного опыта. Ламсдорф тоже покосился на коробку, явно готовясь терпеть новые фокусы Саламандры.