Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 22

Если соглашусь, ювелирная блажь не должна парализовать Архангельское, придется рассылать депеши.

Я едва не рассмеялся в голос. Еще не дал официального согласия, а мозг уже купирует риски от предстоящей работы.

Фигнер, похоже, считал мое состояние по очередной серии постукиваний пальцами по колену. Александр Самойлович не мог знать точных раскладов, но нервный ритм уловил. Раз, два, три. Закладка в печь. Остывание. Запись в журнал. Депеша в имение. Ответ государыне. Сроки.

Экипаж мягко накренился на повороте, снаружи раздался хриплый оклик караульного. Почти приехали. Совсем скоро покажутся освещенные окна поместья, суетливая Анисья и Прошка.

Внутренний мастер уже сорвался с цепи.

Снаружи заскрипели тяжелые створки, в салон ворвались запахи родного дома.

Фигнер спросил:

— Принимаете пари?

Глава 10

Я промолчал.

Кучер уже осаживал лошадей у ворот. В щели тянуло, зима вроде бы отступила, оставив после себя почерневшие сугробы у стен да залитые водой колеи. Лошади осторожно переставляли ноги по брусчатке. Рядом со сторожкой чадил фонарь, бросая дрожащие желтые блики на мутное стекло.

В темном окне кареты словно отпечатались проклятые строки Марии Федоровны. Вдова Павла та еще интриганка.

Экипаж вкатился во двор. Слуги не спали, правда обошлось без дурацкой суеты.

Как только лакей распахнул дверцу, я выбрался наружу. В сенях меня сразу обдало печным жаром. Дворовые проворно стянули плащ и забрали шляпу, тут же донесся зычный голос Анисьи:

— Полотенце чистое тащи! И воду горячую, да пошевеливайся!

Фигнер переступил порог следом, пристроившись у стены. Стягивая перчатки, я растирал пальцы, мышцы затекли после целого вечера светских расшаркиваний.

Возвращаясь к брошенному в карете вопросу, я ответил:

— Императрице я служить не нанимался. Но и отказать не в силах.

Его лицо осталось непроницаемым. Кажется, он уловил контекст, я отказывался играть роль придворной марионетки, соглашаясь на ювелирный вызов.

— Понял, — донеслось от Фигнера.

Из коридора вынырнул Прошка. Волосы всклокочены, рубаха застегнута криво, а глаза сонные. Услышал стук колес и подхватился — переживал, стервец.

— Григорий Пантелеевич… — пацан осекся, разглядев мою перекошенную физиономию.

Да уж, устал я знатно. Даже хотелось рявкнуть на него, прогоняя спать. Пришлось взять себя в руки. Мальчик не виноват в моем дурном настроении.

— Не спится? — проворчал я, смягчая тон. — Ладно, тащи бумагу и ручку.

Прошка подобрался, а после умчался в кабинет.

В сенях нарисовалась Анисья с перекинутым через руку полотенцем. Она окинула меня цепким взором, замечая раздражение и вымотанность.

— В кабинет пожалуйте, — скомандовала она. — Вода поспела, самовар гудит. Мясо, огурчики.

— Анисья, мне сейчас не до этого…

— Сначала надобно умыться и поеть! — отрезала она, удивляя напором. — На пустой желудок таких дел наворотите — на утро сами ужаснетесь.

Фигнер деликатно отвернулся к двери. Смеется, негодник?

Внутри как-то отпустило напряжение. Дома всем плевать на мою политическую ценность, здесь следят, чтобы хозяин не упал в голодный обморок.

— Четверть часа.

Она уперла руки в бока:

— Григорий Пантелеевич… У вас такой вид, что один чай тут бессилен.

Я непроизвольно улыбнулся.

— Уговорила.

Анисья умчалась на кухню. Без нее мое поместье давно превратилась бы в захламленную мастерскую с топчаном в углу.

Слуга уже пристроил таз в умывальне. Плеская в лицо горячую воду, я усердно смывал остатки раздражения. Натянув сухую домашнюю рубаху, я с облегчением выдохнул. Старый халат пахнул воском.

На столе дожидались хлеб, мясо и соленья. Анисья над душой стоять не стала — заставила поужинать, но не душила опекой. Смел я все это в пару минут. Организм настойчиво требовал своего.

К моменту, когда Прошка скользнул в кабинет с письменным прибором, голова прояснилась. Пацан ловко расставил все на столе.

Пристроившись на краешке стула, ученик терпеливо ждал, это видать его любопытство распирало, однако парень держал язык за зубами.

— Не сожрали меня, не боись, — буркнул я. — Просто попытались загнать в угол.

Прошка вскинулся:

— Вывернулись?

— Пока да.

Я придвинул чистый лист. Писать ответ Марии Федоровне я не собирался. Сперва нужно обезопасить тылы.

В Архангельское решил отправить короткие депеши. Люди там тертые, рассусоливать бессмысленно. Темп сохраняем, допуски остаются прежними. Опасные материалы под замок, спорные моменты проверять дважды. Ивана заставь беспрекословно подчиняться Беверлею, пускай засунет свою удаль куда подальше.

Через час все было готово, письма переданы Прошкой курьеру.

Но нормально поспать не удалось. После дворцового приема сон упорно не шел. Едва прикрыл веки — сразу всплывала гостиная Марии Федоровны, улыбки фрейлин, строки записки и эта удавка про «будущий дом». Под утро реальность смазалась, все же побыл в некоем полусне.

Из дремы меня вырвал голос Анисьи. За дверью она вполголоса, но с угрозой песочила кого-то из дворовых. Провинившемуся наверняка хотелось сквозь землю провалиться.

— Дворцовую слякоть на ночь оставляют только бездельники, — чеканила она. — Мягче три. Сдерешь кожу — к графу Толстому отправлю, будешь у него с недельку на полигоне подметать.

Разглядывая трещинки на потолке, я вдруг поймал себя на мысли, что морок Вдовствующей императрицы отступил. Я с облегчением перевел дух.

Нос уловил запах чая и свежей выпечки. Снизу донесся грохот. Кто-то крался по коридору. Челядь давно стояла на ногах, просто меня берегли от лишнего шума.

Возле тазика для умывания дожидалось чистое полотенце.

Плеснув в лицо воды, я натянул домашний сюртук, подхватил трость и спустился в кабинет. Прошка дремал у стола над черновиками. При моем появлении он вскочил как ужаленный. Вид всклокоченный и сонный. На самом краю столешницы сиротливо черствел надкусанный кусок хлеба.

Я выразительно уставился на горбушку. Ученик виновато потупился.

— Иди завтракать, трудоголик, — велел я, устраиваясь в кресле.

Парень хотел поспорить, но наткнулся на мой прищур и направился на кухню Интенсивно работать челюстями.

Я вспомнил вчерашние послания. Вроде ничего не забыл. Юсупов прекрасно знает, как охранять периметр. Толстому нет нужды разжевывать вред длинного языка у людей с ружьями. Кулибин порвет любого за самовольное вмешательство в его вотчину.

Около полудня в дом потянулись сплетни. Принес их обычный дворовый вернувшийся из города, который шепнул Анисье о долгих кулуарных беседах в Зимнем. Обсуждали барона Саламандру и присутствие неких «барышень». Анисья запретила разносить слухи по людской. Поставив передо мной свежую чашку чая, она вполголоса посоветовала загрузить челядь работой от греха подальше.

Поблагодарив за бдительность, я сказал, что она сама справляется с этим. Получив мое одобрение, будто оно ей действительно было нужно, Анисья распорядилась перетряхнуть дорожную кладовую, разобрать закапанные воском подсвечники и провести ревизию муки на кухне. Праздная дворня обычно греет уши, а вот заваленная тяжелой работой быстро забывает о столичных интригах.

Вскоре нарисовался посыльный от Варвары с запиской. Она была рада моему приезду, обещала навестить. Сообщала, что клиентки аккуратно прощупывали почву. Одна интересовалась порядком приема заказов в связи с грядущим «домашним устройством» барона. Другая переживала за статус старых клиенток из-за моего «нового положения». Слухи будто в деревне разносятся, а еще столица…

Сплошной проброс слухов.

Мария Федоровна еще даже не получила мой ответ. Пари не принято, невеста не названа. Зато публика вовсю обсуждает мою будущую свадьбу и перестановки в бизнесе. Виртуозная работа, никаких прямых приказов, пара многозначительных улыбок в нужной гостиной запускают цепную реакцию по всем салонам.