Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 13

Паршиво, если именно в этом дело. Надеюсь, все же будет третий вариант, что-то проще. Может к балу какому-то нужно украсить драгоценностями помещение дворца. Возможно? Хотелось бы верить.

На четвертый день Прошка перестал глазеть по сторонам, он фиксировал где подсунули прелый овес, где смотритель взял на лапу и даже не покраснел, где ямщик знал расположение рытвин лучше. Наблюдая, как конюх остервенело растирает соломой взмыленную лошадь, пацан выдал с искренним удивлением:

— Выходит, без овса, печки и бумаги с печатью никто никуда не едет.

— А еще без людей, которые не украдут все это по дороге, — хмыкнул я.

Он старательно заскрипел пером. Перечитал, смутился и спрятал тетрадь за пазуху. Я деликатно отвернулся к окну. Пусть строит в голове модель империи на реальных данных. Это всяко полезнее парадных манифестов.

Чем ближе мы подбирались к Петербургу, тем сильнее менялась публика на станциях. Поперли курьеры, штабные щелкоперы, купеческие обозы и слуги при богатых каретах. Из обрывков фраз неслись столичные цены, слухи об отставках и сплетни Зимнего. Один чересчур ретивый смотритель, вычитав в подорожной предписание о срочности, начал так усердно заглядывать мне в лицо, что Фигнер вывел его за шкирку в сени. Вернулся разведчик один. После короткой профилактической беседы смотритель изучал половицы, а свежую упряжь нам подали с феноменальной скоростью.

К вечеру пятого дня ямщики подобрались, почтовые чиновники засуетились, встречные экипажи щеголяли дорогими гербами. В окнах постоялых дворов горело больше свечей, на тракте прибавилось следов.

К моему поместью мы подкатили в рассветный час.

О теплой постели не стоило и мечтать.

Фигнер выскользнул из экипажа первым. Конвой уже перекрыл въезд, каретный сарай и парадное крыльцо. Во дворец два десятка сабель, разумеется, не попрутся. У дома Юсупова они законная княжеская охрана, а у императорской резиденции с такой толпой меня не поймут.

Опираясь на трость, я направился к дому. Давно я тут не был, соскучился.

Анисья вылетела на крыльцо едва ли не бегом. Платок сбился, рукава закатаны по локоть. Взглянув на меня, она еле сдерживалась дабы не обнять меня:

— Ненадолго пожаловали, батюшка.

— К императрице. Прямо сейчас.

Она взяла себя в руки и поджала губы. Не взглянув на сына, она кинулась обратно в дом, раздавая указания своим подчиненным:

— Воду греть! Чистое белье! Синий сюртук! Серый жилет! Сапоги! — понеслась она раздавать команды.

Пацан удивленно смотрел то на меня, то на мать. Я пожал плечами. Женская душа — потемки.

Я вошел в дом. Анисья поймала сына, прижала мальчишку к груди. Прошка не стал сопротивляться, изображая взрослого.

Только переступив порог, я осознал, насколько соскучился по собственным стенам. Следом материализовался Фигнер, поигрывая оружейным кофром, который Прошка потом отнесет в мою лабораторию.

Слуги сноровисто стащили с меня дорожный сюртук. Я плеснул в лицо горячей водой, смывая дорожную копоть. В зеркало намеренно не смотрел, не горел желанием видеть физиономию барона после стольких дней непрерывной тряски по колдобинам.

Анисья всучила мне чашку с бульоном, подсунув тарелку с хлебом и мясом.

— Пейте, батюшка.

Чашка пододвинулась вплотную к лицу. Заглотив горячий бульон и кусок мяса, я почувствовал, как желудок благодарно заворчал.

Я как раз застегивал чистую рубаху, когда в коридоре раздались шаги. Анисья постучалась и зашла протягивая конверт. Точно такой же был у меня в кармане.

Я сломал печать. Суть — еще пакостнее. Меня ждали без задержек. В парадном платье. Без свиты. И с подробным указанием, через какой именно подъезд надлежит прибыть.

Скомкав записку, я процедил:

— Изумительно.

Стоявшая рядом Анисья истово перекрестилась.

После второй депеши сборы ускорились до армейских нормативов. Меня упаковали в свежий жилет, синий сюртук и наваксили сапоги так, что в них можно было смотреться. В кармане остались оба императорских письма.

Прошку я отловил в малой гостиной. Пацан умял ужин, но вид имел насупленный.

— Будешь здесь. Не расстраивай мать.

Он шмыгнул носом, глядя в пол.

Анисья критически оглядела меня перед выходом. Дернула манжету, смахнула несуществующую пушинку с лацкана и удовлетворенно кивнула:

— С Богом, батюшка.

Фигнер из сопровождения он отобрал нескольких бойцов. Остальные остались стеречь пневматику.

Экипаж дернулся, Фигнер оккупировал место напротив.

Петербург после трактовой грязи был приятнее: мокрый гранит, караульные будки и блики фонарей на ряби каналов. Я сидел в накрахмаленной рубахе, стараясь не нервничать.

Возле императорской резиденции мы вышли. Нас никто не подгонял. Лакей, узнав кто прибыл, отправился внутрь дворца, чтобы сообщить о моем приезде.

Фигнер оставался у кареты.

Опираясь на трость, я направился в сопровождении лакея, во дворец. Слуга повел меня на женскую половину. С каждым шагом я все меньше верил в версию об Архангельском.

Собирайся они трясти меня на предмет тайных чертежей и юсуповских секретов — не стали бы заморачиваться с антуражем. За делами ведут в кабинет, а не в дамскую гостиную.

Меня перехватила сухая, как вобла, пожилая фрейлина. Назвала бароном. Попросила обождать. Она успела осмотреть с головы до ног так въедливо, что я почти услышал удовлетворенное хмыканье Анисьи. Сюртук прошел тест. Манжеты тоже. Лицо, надеюсь, кирпичом.

Проводили в небольшую, богато обставленную приемную. Кресло для меня воткнули так, чтобы вошедшая хозяйка сразу видела лицо гостя в мельчайших деталях. Свет выставили грамотно, мне било в глаза, зато зона внутренних дверей тонула в полумраке. У окна оставили свободный пятачок, явно на несколько дамских юбок. У стены стояла дежурная фрейлина, вроде бы смотрящая в никуда.

Я стоял, пока не разрешили сесть. Опустившись в кресло, заставил себя расслабиться. Старый ювелирный рефлекс: когда клиент изучает камень в лупу, руки не должны дрожать.

Фигнера не хватало. Александр Самойлович сразу бы срисовал, кто дышит в спину, а кто переглядывается у дверей. Приходилось работать самому, попутно изображая благовоспитанного барона. Паршивое занятие.

В голове калейдоскопом крутились Юсупов, Ростопчин, шпионы у тракта и архангельские станки. А потом я вспоминал Элен. Ведь предупреждала же. Может действительно стоило жениться на Татьяне?

Ох, Толя, попал ты.

А ведь гораздо комфортнее воевать с Бонапартом.

Створки внутренних дверей распахнулись и в комнату вплыли три молодые девицы под конвоем дородной дамы-наставницы. Я встал.

Первая упорно сверлила взглядом паркет. Скромность могла быть искренней, а могла быть выдрессированной. За такими тихими омутами обычно стоят бетонные кланы из теток, духовников и управляющих.

Вторая мазнула по мне цепким взглядом, успев оценить рост, плечи и перчатки, после чего мгновенно спрятала глаза.

Третья держалась спокойно, не выказывая ни испуга, ни кокетства.

Три девицы под окном, чтоб их…

Они рассредоточились у окна и столика. Ни одна не проронила ни звука. Они смотрели на меня, а я на них. Негласные смотрины? Прелесть двора в том, что ты участвуешь в игре еще до того, как тебе объяснят правила.

И только после появилась Мария Федоровна.

Она двигалась неспешно, окружающие подстроились под ее ритм. Вдовствующей императрице не нужно было повышать голос. Ее власть держалась на том, что каждый в этой комнате на генетическом уровне знал свое место.

Я склонился насколько требовал этикет.

Императрица плавно повернулась к девицам. Жест получился домашним. Тихоня опустила голову еще ниже. Любопытная стрельнула в меня глазами. Спокойная даже не моргнула, отчего напрягла меня.

Я только и успел мысленно выписать Элен персональное проклятие.

Мария Федоровна ласково улыбнулась и припечатала:

— А вот и жених приехал.

Глава 7