Ювелиръ. 1811. Семья (СИ), стр. 10

К концу стрельб в наших руках было много материала для осмысления. Мы выявили огрехи в креплении футляров, ненадежность одного из редукторов и потребность в доводке прицелов. Прошка исписал несколько страниц.

Домой возвращались в молчании. Юсупов задумчиво смотрел на закрытые кофры. Я шел последним, прокручивая в голове цепочку действий. Судьба этой системы теперь зависела от каждой пары рук: стрелка, мастера у насоса и меня, как ремонтника.

Возле нижней мастерской мы спешно организовали приемку. Прошка разложил свои книги с такой тщательностью, что я невольно ощутил гордость за мальчишку — он начал бояться профессиональной небрежности. Моя школа. Стрелки подходили по одному, сдавая футляры под строгую сверку номеров. Пока я изучал клейма на ложах и редукторах, Толстой внимательно выслушивал замечания: кому ремень натер плечо, а у кого палец непроизвольно дернулся к замку после выстрела.

С баллонами работали с удвоенной осторожностью. Я лично осматривал каждый кожух и резьбу, пока Кулибин проверял сохранность гнезд, пострадавших от дорожной тряски. Мастера, отогнав «Аврору» под навес, принялись за ревизию насоса. Иван, опираясь на свою трость, сидел на скамье у колеса. Готовится стать водителем.

Сверка продвигалась без заминок. Все было хорошо ровно до тех пор, пока мы не услышали крики, а после чего послышались выстрелы. Благо, все пневматическое оружие было сдано, поэтому на улицу выбрались без винтовок.

Вернувшиеся вскоре Бенкендорф и Фигнер подтвердили худшие опасения. На старой дороге видели чужака в темном платье, сумевшего скрыться в ельнике. Если бы этот соглядатай интересовался нашей стрельбой, он бы затаился у оврага.

Юсупов был в гневе. Он поднял на уши всех. Я был спокоен, ведь по сути, охрана отработала как надо. Да, упустили лазутчика, но ведь испытания винтовок «гость» не углядел. Наверное.

Но если предполагать самый плохой вариант, то все не так радужно как могло бы мне казаться. Если кто-то понял, что из себя представляет наше главное оружие, то это значит, что мы превратились в мишень.

Глава 5

Окинув взглядом стрелков и офицеров, Юсупов подозвал управляющего. Он велел топить баню, готовить сухое белье, людей пускать по очереди, у мастерских выставить караул.

Возражать никто не думал. После пронизывающего ветра и раскисшей грязи даже самые двужильные держались на упрямстве.

Усадьба преобразилась, забегали слуги, таская к мыльне ведра, стопки простыней и чистые чулки. Возле нижнего крыльца двое дворовых мальчишек ожесточенно скребли грязь с офицерских сапог. Один вцепился в давыдовскую обувку с такой яростью, что едва сам не ухнул в лужу.

Давыдов остановился. Напустив на себя максимально важный вид, он наставительно произнес:

— Ты, братец, сапог-то не казни. Он сегодня и без тебя настрадался.

Пацан замер, испуганно хлопнул глазами, но, сообразив, что барин не гневается, расплылся в щербатой улыбке. Денис Васильевич двинулся дальше с видом монарха, только что успешно разрешившего кризис в малом государстве.

А вот Фигнер париться не спешил. Обойдя усадьбу и проверив секреты у дальнего угла двора, он сунул нос даже под навес к «Авроре». Вернулся Александр Самойлович с промокшими ногами и свирепой физиономией.

Проводив его взглядом, Давыдов усмехнулся:

— Вот человек. Отправь его в баню — он и пар допросит.

— И даже пар у него сознается, — поддакнул я.

Денис Васильевич оценил сарказм, весело хмыкая.

К моменту, когда подошла наша очередь, уже стемнело. У банного сруба накидали песка, чтобы господа офицеры не переломали ноги на скользких досках. Рядом с массивной дверью парильщик приготовил медную шайку с кипятком и объемистую кадку холодной воды. Из приоткрытой щели тянуло распаренным деревом и дымком. После целого дня на холоде этот дух казался лучшим в мире.

Оставив трость с набалдашником-саламандрой в предбаннике, я вошел последним.

Юсупов уже обосновался на лавке. Завернувшись в холст, с прилипшими ко лбу влажными волосами, он растерял светский лоск, сделавшись проще и земнее. Давыдов устроился у стены, с хищным прищуром изучая парильщика. А Толстой растирал ноющее плечо. Бенкендорф занял место поближе к двери. Привычка — вторая натура.

Мне выдали веник. От потемневших в кипятке листьев резко пахло свежестью. Осторожно присев на краешек лавки, я вытянул ногу. Забавно. Утром голова пухла от мыслей о грядущей войне и людях. А вот сейчас горизонт планирования сузился до простой задачи: не приложиться хромым коленом о деревянный настил.

Парильщик плеснул из ковша на каменку. Разговоры стихли. Кусачий жар ударил в лицо, облепил плечи и спину. Тело наконец-то расслабилось. Весь день я держался на адреналине, но теперь пришлось капитулировать, я чертовски устал.

Первый заход Давыдов выдержал стоически. На втором начал подозрительно коситься на мужика с веником. На третьем не выдержал:

— Борис Николаевич, он у вас всех гостей так люто потчует, или только тех, кто еще нужен короне живым?

Юсупов едва заметно дернул уголком губ:

— Вас щадят, Денис Васильевич.

— Щадят⁈ — фыркнул гусар, разворачиваясь к мужику. — Слышишь, братец? Если это милость, то избавь меня от своей любви. Я человек простой, могу и не сдюжить.

Мужик и ухом не повел. Перехватив веник поудобнее, он с таким знанием дела прошелся по гусарским ребрам, что Давыдов сперва крякнул, а затем раскатисто захохотал:

— Во! Другое дело. Никаких разговоров, кавалерийская рубка.

Толстой приоткрыл один глаз:

— Кавалерия шумит как обычно.

— Так баня же ж, граф. Здесь и строевой конь о душе бы задумался.

Бенкендорф отвернулся к бревенчатой стене, пряча усмешку. Мы тихонько посмеивались.

Мой парильщик оказался понятливым мужиком. Кто-то явно успел шепнуть ему про увечье, поэтому выздоравливающую ногу он деликатно огибал, зато по спине и лопаткам прошелся от души. После первых жгучих ударов мелькнула мысль остановить экзекуцию. Передумал, пусть лупит. Иногда полезно и такое.

Давыдов не унимался, не знал, что баня ему так по душе. Ему было весело, кажется он думал, что Толстому оказывают слишком много почтения.

— Графа-то пожестче! — скомандовал он. — Он сегодня людей взглядом строил. Пусть теперь веник им покомандует.

Граф и ухом не повел.

После второго захода я вышел остудиться. Слуга накинул на плечи теплый халат, подсунул сухие чулки и всучил кружку с обжигающим сбитнем. Из-под входной двери тянуло сквозняком. После адского пекла парилки этот контраст бодрил. Сделав большой глоток, я обжег небо, поморщился и внезапно понял, что зверски голоден.

За бревенчатой перегородкой Давыдов требовал свежих веников, грозясь иначе ославить княжескую мыльню на всю Москву. Бенкендорф, вынырнув в предбанник, уже застегивал ворот чистой рубахи.

Спустя пару минут нарисовался и Фигнер. Распаренное лицо, мокрые волосы, он умудрился помыться, одеться и снова включить режим ищейки.

Выскочивший следом Давыдов экспрессивно всплеснул руками:

— Александр Самойлович, ну имейте совесть! Человек из бани должен выходить хоть немного размякшим. А вы как вошли, так и вышли.

— Кто-то обязан следить, чтобы вы, Денис Васильевич, размягчались без ущерба для окружающих, — иронично хмыкнул Фигнер, насухо вытирая шею.

Давыдов расхохотался во весь голос.

Юсупов нас повел в небольшую, жарко натопленную комнату без прислуги. На столе была гора снеди: исходящие паром щи, соленые огурцы, грузди, ломти холодной говядины, пироги и пузатый графин алкоголя. То, что доктор прописал для тех, кто сперва выморозился до костей, затем ошпарился кипятком, и кого следовало срочно накормить.

Накинув сухой сюртук, Юсупов дождался, пока хлопнет дверь за последним лакеем.

— Сперва поедим, господа.