Межевик. Дилогия (СИ), стр. 99

– Не только. Еще в местах, где произошла смерть, – считается, что это очень сильнейший стресс для души. Или где человек долго жил. Но место погребения является наиболее действенным. А что?

– Да так, ничего, прикидываю варианты.

Хотя на самом деле я уже практически все придумал.

Глава 19

Машина мерно покачивалась на неровностях дороги. Я не гнал, потому что мы никуда не торопились некуда, да и состояние было задумчивое. И всему виной рассказ Константина.

– Знаешь, многие мечтают стать упырями. Точнее, вампирами, как сейчас стало модно говорить. Я о таком даже не думал. Женился в восемнадцать, на первой красавице. Кто‑то скажет рано, но тогда все по‑другому воспринималось. После войны мужики наперечет, не время телиться и по бабам бегать, страну надо было восстанавливать. Все у меня было хорошо, жена, дочка только родилась, получал свои честные шестьсот шоферских рублей, это которые еще «сталинки», до реформы. А потом встретился с этим проклятым Яковом Исмаиловичем.

Лицо Константина стало откровенно неприятным, даже резцы зубов чуть удлинились, словно он хотел кого‑то цапнуть. Правда, упырь тут же пришел в себя.

– Вы только ему не говорите, это я так, в сердцах. Понятно, что он мой наставник и проводник в новом мире.

– Скажи мне, кто твой друг и оба нахер, – негромко проговорил Колянстоун, но без всякой улыбки, скорее размышляя.

– Это сейчас существуют банки по переливанию крови и все такое, – продолжил разговорчивый упырь. – Лет семьдесят назад о подобном не слыхивали. Захотел поесть – бери чужанина, кто она против тебя? Так, кормовая база. Вот таким кем‑то я и оказался. Семья думала, что я все, того, погоревали, конечно, а потом похоронили. Ты, наверное, не разглядел, но там рядышком третий памятник был, это вот мое место погребения. Уж не знаю, что с ним стало, может, разрушился, может, чего еще, но это и неважно…

Он помолчал, почмокав губами и глядя в окно, а затем продолжил:

– Очнулся я как в дурном фильме – в гробу. Это уже после узнал, что пролежал больше трех недель, представляешь, Миша? У нас же не как у других существ, мы при инициации промыслом долго напитываемся, из земли да родниковых вод его к нам приносит. Наверное, потому много сказок про то, как из гробов мертвые встают.

Я про себя усмехнулся. В новой жизни стало ясно, что почти все сказки – это совсем не сказки.

– Так о чем это я? – запнулся Константин.

– О гробах и жизни после смерти.

– Точно. Так вот, очнулся. Вроде как после долгого сна глаза продрал. И что самое мерзкое, вокруг ор, гам, столько голосов, все кричат, надрываются. Как наверх выбирался – отдельная история. Должен был несколько раз задохнуться, когда земля провалилась, вот только от подобного мы не умираем. С божьей помощью или проклятием, уже и не разберешь, выбрался. Все как в тумане, голова кругом. Направился было к своим, но тут меня и перехватили.

– Кто? – впервые за все время не утерпел я.

– Кто кровушки попил, тот и услышал, Яков Исмаилович. Понимаешь, когда Поликарп Ефремович говорил про «своих» – это было не так уж далеко от истины. Упыри друг друга чувствуют. Тем более если ты сам человека убил и обратил. Так‑то. Наверное, это и хорошо, что меня упыри раньше нашли.

– Чего же хорошего? – не понял я.

– Ну вот представь, Миша, пришел бы я домой, весь такой красивый, в земле, в пиджаке щепки от гроба, в волосах черви. Здравствуй, Галина, принимай меня обратно. Только, родная, прости, но не человек я теперь, хиста во мне много больше. Старею не в пример дольше, потому увижу, как и ты, и Машенька помрете своей смертью. А я так и буду козликом скакать. Да и нет упырям жизни среди людей, везде мы мертвых слышим, да и видим больше. Таким трудно среди чужан. Да и чего душу травить, я пока очухался, пока меня в курс дела ввели, уже несколько месяцев прошло. Галя уж к тому времени свыклась со всем, а тут я снова душу бы рвал. И ради чего? Не вышло бы у нас нормальной жизни. Жалею только, что дочку не видел.

– Ну ты же мог помогать? Как‑то участвовать, – пожал плечами я.

– Нельзя. Слышал ты, что Ефремыч сказал про «своих»? Так он еще лояльно ко мне относится, узнай бы кто из наших, что к чужанам бегаю, быть беде. Я, конечно, помогал, как мог, деньги пересылал, будто от моих дальних родственников, подарки всякие. Но в жизнь не совался, от греха. А вот последние несколько лет у меня только одна мечта была – на могилу к родным попасть. Так что спасибо тебе, Миша, уважил.

Лера к тому времени отвернулась к стеклу и тайком вытирала глаза. Это понятно, не дело такой образцовой стерве рушить свой идеально выстроенный имидж. Хотя я и сам держался из последних сил. Так уж устроен человек, все он прикидывает на себя. Как только представил, что бы со мной было, знай я о существовании дочери, но не в состоянии приблизиться к ней, так внутри все обрывалось.

– Ты лучше скажи, что за покойничек там у тебя, что его надо послушать? – сменил тему упырь.

– Да мажор один, не самый приятный персонаж. Хуже всего, что похоронен на кладбище в Лебедево, возле Твери, так что туда нам ход заказан.

– Если погост большой и покойнички там свежие, то едва ли что получится, – согласился Константин.

– Тогда есть другой вариант, – продолжил я. – Умер он относительно недавно, значит, можно попробовать поискать на месте смерти.

– Крови много потерял? – поинтересовался упырь.

– Вообще ни капли.

– Тогда дело дрянь. Кровь к месту привязывает, она наш верный помощник. Был бы хист, тогда тоже можно поглядеть, но если он чужанин…

– Других вариантов у нас нет, – пожал плечами я. – Либо тащить тебя на к могиле.

С такими невеселыми прогнозами мы доехали до Твери. Что самое интересное, в суматохе посещения кладбища мы с головехой забыли о главном – отвезти Леру домой. Но стоило об этом заикнуться, как наша гордая рубежница тире межевичка ответила решительным отказом на наше предложение. В ближайшее время она не собиралась к самочинцам и вообще не желала с нами расставаться, потому что мы «затеяли что‑то интересное». Ну что тут скажешь – женщины. Кому смертельная опасность, а им – что‑то интересное.

Учитывая, что подняли мы этот разговор на подъезде к Твери, поворачивать обратно было глупо, а высаживать Леру как минимум некрасиво. Мы сошлись на том, что девушка не пытается влезть туда, куда не просят, а я, так и быть, удовлетворю ее любопытство.

Умер Владимир Александрович Ридигер (стоило только подумать об имени этого выродка, как у меня разыгралось нечто вроде изжоги) в сквере им. Казакова, аккурат возле мемориала Жертвам репрессий, что само по себе было странно. При жизни мажор не отличался повышенной эмпатией. И мне казалось, это место меньше всего походило в качестве локации для последнего вздоха. Да и вообще – странно все это. Чего тут Ридигеру‑младшему делать? Ни клубов, ни баров в округе, решил погулять на свежем воздухе? Очень сомнительно.

Машину я предусмотрительно поставил на улице Ивана Седых, после чего вся наша дружная компания, включая головешку, направилась в сторону сквера. Идти всего квартал, но меня не покидало жуткое ощущение, что все здесь совершенно неправильно. Не так, как должно быть на самом деле. Хотя что конкретно? По Садовой все так же ездят машины, туристы глазеют на Путевой дворец, со стадиона «Химик» доносятся крики и свистки – идет самая популярная и любимая (пусть она и не отвечала русскому народу взаимностью) игра всего мира. Но на меня будто давило нечто невидимое, тяжелое и опасное. Словно я находился под дребезжащей стрелой «Ивановца».

Уже на перекрестке с Волжским проездом стало будто бы полегче, а как только мы оказались в сквере и вовсе почти отпустило.

– Не люблю большие города, – поежился упырь. – Их из наших никто не любит.

– Это да, в большом городе и долбо… – Колянстоун скосил глаза на меня. – И долбоклюев больше.