Межевик. Дилогия (СИ), стр. 93
Я помнил, что если случаются проблемы с сердцем, то отдает в спину и руку. Но сейчас боль была чисто мышечная, в этом не возникало никаких сомнений. А еще говорили, что рубежники не болеют. Зараза, и к какому врачу теперь идти?
За этими невеселыми размышлениями я доехал до дома, чтобы увидеть сверкающего, как коммуниста на митинге, Колянстоуна и обновленный пол. Понятное дело, не идеальный, в паре мест зазоры были весьма внушительными, но учитывая, что делал все это человек, который в жизни тяжелее шаурмы ничего в руках не держал… Тьфу ты, и не человек вовсе. Жиртрест, кстати, тоже выбежал меня встречать, пусть и с некоторой задержкой. И судя по замотанным лейкопластырем пальцам, трудовой подвиг дался ему не без жертв.
– Ну чего, Миша, а?
– Неплохо, – кивнул я, вспомнив, что в данном случае общаться с ними надо как с детьми, иными словами, хвалить и поощрять. – Вы молодцы.
– Это не вся сказочка, это только смазочка, – заверил меня Колянстоун. – Но ты тут сам виноват, взял досок про запас. Погляди, чего он там натворил.
– Ага, у меня было немного времени, вот я и того, – зарделся Витя. – Пойдем, Миша, покажу.
Честно говоря, шел я в комнату жиртреста с легким волнением. Потому что сюрпризы от нечисти – это, как сказать помягче, вещь в себе. И надо отметить, что я не ошибся.
Если в коридоре было чисто и убрано, то вся комната брюхача оказалась завалена стружкой, щепой, опилками и обрезками. Навести здесь порядок Витя не успел по одной простой причине – он занимался плотничеством как раз в тот момент, когда я приехал. Именно потому вышел не сразу.
– Вот, – продемонстрировал он мне прибитые друг к другу доски.
– А, – улыбнулся я, чувствуя себя опять молодым папашей, который хвалит поделки дочки в садике, не имея понятия, что именно он держит в руках. – Я вот только не совсем понял, это?..
Я сделал небольшую паузу в надежде, что Витя ее заполнит. Так и получилось.
– Деревяшка, чтобы мясо резать и всякое такое. Я же видел, какие у тебя там маленькие штучки, на них ничего не помещается. А эта вон какая – большая.
Угу, если не учитывать тот факт, что по толщине она превосходила обычную разделочную доску раза в четыре, да весила так, что могла легко проходить в качестве вещественного доказательства по уголовному делу о причинении телесных повреждений, повлекших смерть одного или нескольких человек.
– Да, большая, – подтвердил я очевидное.
– А вот еще, – подтащил он гробик, куда при желании мог поместиться небольшой бес. По крайней мере, деревянное сооружение по размерам было именно таким. – Я вот только не придумал, как створку сделать, поэтому просто гвоздь вбил и согнул.
На моих глазах крышка «гробика» открылась, чтобы я увидел щели между прибитыми друг к другу досками. Я тут же прибегнул к уже испытанному методу.
– А это?..
– Хлебница. Чтобы было удобно сразу несколько буханок класть. Здорово, правда?
– Вообще отлично, только куда такую хлебницу приспособить?
– Да хоть… – жиртрест на минуту смутился, после чего выдал гениальное решение проблемы. – Да хоть сюда в комнату. Я еще хотел кое‑чего соорудить, но времени не хватило. Да и материал, честно говоря, заканчивается.
Угу, учитывая, что меня не было пару часов, Витя действительно наворотил много чего. Вот тут поистине задашься вопросом, что тебе лучше, чтобы жиртрест страдал от скуки или был занят такой вот… деятельностью. Учитывая среднюю рукожопость брюхача – у этих поделок ценность в доме примерно такая же, как у телеги пятое колесо. И не выбросишь ведь, обидится.
С другой стороны, пока жиртрест был увлечен, холодильник не пострадал. Может, это действительно не такая уж плохая идея? Нет, не плотничество. Ждать, пока количество перерастет в качество мне не доставляло особого удовольствия. Но ведь есть и менее затратные и разрушительные хобби. Надо только придумать какие.
– Ой, что‑то так кушать захотелось, – вздохнул Витя. – Вот правильно говорят: «Работай до поту, поешь в охоту».
– Звездеть не мешки ворочать, – поддакнул из коридора Колянстоун, – но тоже устаешь.
– Ладно, Витя, убирайся, пока я пойду чего‑нибудь сварганю.
– Миша, ты меня с собой возьми, с тобой хоть поговорить приятно. А то у этого болезного все разговоры к жратве сводятся.
– А у тебя к бабам. То к бывшим, то к тем, которых у тебя не было, но могли быть, – парировал жиртрест.
– Вот поговори мне еще!
– Хватит орать на весь дом! – рявкнул я, но все же головешку на кухню забрал.
Сам же достал свинину из холодильника, которую туда предварительно закинул, из морозилки. На повестке дня у меня значилось мясо с картошкой в духовке. Наверное, можно было так не заморачиваться, но хотелось и самому поесть чего‑то вкусного.
Головешка, рассказывающая про женщину, которая вкусно готовила «мясо по‑французски», но плохо делала все остальное ( «остальное» он со вкусом принялся перечислять, аж глаза загорелись), внезапно замерла. Будто бы даже настороженно, как если бы выяснилось, что я эту тетеньку из рассказа тоже знал, причем, весьма близко.
– Миша, а что у тебя с рукой?
Оппа, вот это дела. Я, честно говоря, старался не обращать внимания на боль в конечности, периодически встряхивая ее. Но нечто, напоминающее судорогу, никуда не делось.
– Сам не знаю. А ты как разглядел?
– Как не разглядишь, когда у рубежника ломка.
– Какая ломка? – возмутился я. – Я вообще‑то чистый.
– Рубежная ломка. Ты на хист свой посмотри, не замечаешь ничего?
Я даже отложил нож в сторону. Вот как посмотреть на свой хист? С чужим как‑то особых проблем не было, а вот собственный получалось разве что проверять на наполненность.
– Ты, короче, представь, словно ты – это бутылка с самогонкой первой очистки, – подсказывал Колянстоун. – В ней взвесь всякая плавает, жмых, понял? Вот в это и вглядывайся.
Я покачал головой. Вот кому даосские практики, способы познания себя, а кому‑то сравнения с самогонкой. Но что еще более забавно, этот прием действительно сработал. Не сразу, но у меня в голове создался образ себя, как запотевшей бутылки с мутной жидкостью. И, что еще более интересно, эта самая жидкость кое‑где вяло текла, а вот в районе руки практически встала, как в болотце.
– Это что?
– Это то. Хист – он вроде как живой, – принялась объяснять головешка. – И чем чаще ты им пользуешься, чем он активнее. Но это не твой случай, ты чуть что за промысел хватаешься. Значит, другое…
– Что другое?
– От замысла хиста отошел. Ты же сам говорил, что он со спасением нечисти связан…
Я промолчал. Вот дернул черт ляпнуть, когда возвращались из леса. С другой стороны, одна голова хорошо, а две лучше. Кто бы мне еще обо всех этих тонкостях рассказал?
– Может, ночница? Она же просила ее спасти.
– Неа, там все просто, либо она, либо я. По такой логике, я вообще перед нечистью защищаться не должен. А подставлять вторую щеку – это странно, я так и дня не проживу.
– Если так… – задумался Колянстоун. – Может, это вроде предупреждения?
– Какого?
– Что ты не тем занимаешься. Тебе же этот немец звонил, про которого ты говорил.
– Ну…
– И ты, судя по всему, согласился для него что‑то сделать. Так?
– Ну…
– Не нукай, я, чай, тебе не лошадь. Вот тебе хист и дает понять, что не тем ты занимаешься, что нельзя с головой в чужанские дела уходить, а рубежные бросать. Видимо, слишком твой хист важен, чтобы жить жизнью обычного человека.
– Отлично. И что же теперь, вообще ничего чужанского не делать?
– В жарких спорах о культуре, оторвали хрен скульптуре, – рассердился Колянстоун. – Ты меня не слышишь? Говорю же, можно, но не в ущерб рубежному. Просто надо, это самое, балансировать.
– А я чем занимаюсь? – вздохнул я. – Ладно, что теперь делать?
– Имеется у меня один вариантик, но он так, не для стратегического использования, а скорее для тактического. Есть тут во Ржеве один черт, которого можно по‑быстренькому спасти. Палыч его кличут.