Межевик. Дилогия (СИ), стр. 87
– Так что про Малашку? Ты сам ей имя дал?
– Ага, сам, – опять просиял рубежник. – Я ее и подбил смертоубийством заниматься. Не сразу, понятное дело, такое ночнице было не по нутру. Она же страхом живет, да и то детским. Долго с ней боролся – уговаривал, угрожал, пришлось в итоге через детей зайти. Степанида ведь не одна была, с внуком. Потому и Малашка пошла.
– Она… она погибла вместе с внуком⁈ – на мгновение мне показалось, что самообладание вот‑вот покинет меня.
– Нет, что ты, в этом же вся хитрость и была! – даже больше возмутился, чем испугался Митрий. – Я ж недалеко стоял и пацана придавил. Вывел из‑под удара, так сказать, чтобы Малашка еще больше рассвирепела. Хуже нет, чем у ночницы еду из‑под носа уводить. Вот потому‑то она Степаниду и кокнула.
– А внук?
– Да все с ним в порядке, – отмахнулся рубежник. – Ссаться разве что начал, видимо, что‑то да запомнил. Ну так это чужане, еще из‑за них беспокоиться.
Он даже не заметил, как я заскрежетал зубами. Старика спасло лишь то, что выдержка у меня была дай бог каждому. Одно из хороших качеств, которому научила родная милиция.
– А дальше уже дело техники. После первой чужанки все полегче пошло, хотя я и перестраховывался, выбирал тех, у кого дети. Но Малашка уже не сильно противилась. Еще бы, она за Степаниду два рубца отхватила, представляешь? У нее же по природе что – пугать, чтобы штаны мочили. А тут убийство!
Митрий поднял палец вверх, словно собирался им проткнуть потолок. Он уже настолько разошелся, что спроси его, почему рубежник стоит на коленях посреди комнаты, старик бы очень удивился.
– Через нее и мне польза пошла. Основная часть хиста уходила Малашке, а я уже так, собирал что оставалось. Но вот третий рубец взял.
– Чужан, значит, придавливал и таким образом на смерть посылал?
– Эх, Миша, не понял ты ничего. Говорю же, у меня хист такой, особенный. Если бы насильно на смерть отправил, то хист бы не всколыхнулся, подлость не засчиталась. А так я обманом все проворачивал. Они все на смерть вроде как по доброй воле пошли. Забавно, да?
Я отвел взгляд в сторону, чтобы не сказать все, что я думаю по этому поводу. Лично мне подобное виделось каким угодно, но вот точно не забавным.
– Меня зачем убить пытался?
– Так я все равно уходить хотел, примелькались мы тут с Малашкой, остальные рубежники, опять же, что‑то подозревать стали. Чужане всем, как собаке пятая нога, но если они от нечисти мрут, то ничего хорошего ожидать не приходится. Особенно если нечисть изловить не получается. Я им про буку наводку дал, даже в Тверь написал. На то и надеялся, что такую челобитную проигнорируют. Ведь мелочевка же. А тут ты…
Митрий шумно засопел, словно бы размышляя о том, как все могло сложиться. Я не мешал, тем временем медленно дыша и успокаиваясь. Очень хотелось сделать что‑нибудь нехорошее, тянущее сразу на несколько уголовных статей. Нет, Миша, бить людей плохо, даже если они, мягко говоря, нелюди.
– Я и подумал, если столько хиста за чужан дают, что же за рубежника будет. К тому моменту Малашка уже сильная стала, так что за нее я не переживал. А ты слабый, всего два рубца. Опять же, присмотрелся, человек ты хороший, отзывчивый, у меня на подобное глаз наметан. Я сразу понял, что ты грудью на амбразуру прыгнешь. Так и получилось. Только…
Впервые за все время Митрий будто бы вспомнил, в каком амплуа он здесь находился. Даже заозирался по сторонам.
– Только ты ее убил. Я не сразу понял, что произошло – связь разорвалась, а вместе с нею и часть хиста ушла. Думал, может, сбежала, дура. А когда догадался, то уже…
Он шумно выдохнул, разочарованно разведя руками. Мол, гляди, вон оно как. Не знаю, на какую реакцию рассчитывал рубежник. Я его пожалеть должен был, что ли? Даже сбрасывая со счетов мою неудачную попытку убийства, крови у него на руках оставалась порядочно.
– Не убивай, прошу, не убивай.
– Миша, валить его надо, – отозвался Колянстоун, который проявил чудеса выдержки – молчал около пяти минут, когда взрослые разговаривали. – Ты видел, что за жук, а? Конечно, хорошо на чужом хрене доехать до рая, если жопа не твоя.
Вместо ответа, я шагнул вперед и не без удовольствия вырубил рубежника прикладом. Тот кулем рухнул на пол, а я задумался. Что‑то после обретения хиста со мной действительно происходило. Раньше мне так не нравилось бить людей. А сейчас просто какая‑то отдушина появилась. Может, это я становлюсь каким‑то нехорошим человеком?
С другой стороны, и таких откровенных мерзавцев я не встречал, а я ведь повидал разного дерьма. Порой приходилось его даже столовой ложкой хлебать. Но рубежники, конечно, в плане антигуманизма бежали впереди планеты всей.
Руки и ноги старику я связал найденной в доме веревкой. Хорошо связал, еще и перетянул между собой. И рот кляпом заткнул, на всякий случай, вдруг он начнет на помощь звать, а тут какой‑нибудь рубежник и откликнется. А затем вынес наружу и кинул на заднее сиденье «Вишенки». После чего вернулся за головешкой, которая уже принялась голосить на всю Ивановскую:
– Миша, Миша, я думал, ты меня забыл!
– Тебя забудешь.
– А чего мы с этой плесенью делать будем? По‑хорошему, зуб за зуб. В лес хочешь вывезти, чтобы подальше от лишних глаз? Да и хиста с него немного достанется.
– Вот уж спасибо, не надо. Этот хмырь должен предстать перед законом.
Колянстоун посмотрел на меня как‑то очень уж выразительно. Примерно как чиновник, которого вчера посадили на место с хорошим финансовым потоком, а сегодня сказали, что воровать нельзя. Вот только свои сомнения озвучивать не стал.
А я завел «Ниву» и направился прочь из очень небезопасного к одиноким женщинам с детьми города. Казалось, живи да радуйся. После всех неприятностей мало того, что остался без лишних дырок в теле, так еще и рубец заимел. Вот только никакой радости я не испытывал, скорее горечь. Три женщины стали жертвой полоумного старика, точнее, его хиста.
Терзала ли меня их гибель? И да и нет. Когда насмотришься порядочно смертей, в том числе насильственных, то конец человеческой жизни начинаешь воспринимать как некую данность. Нечто само собой разумеющееся. По‑другому нельзя, если не отгородиться, если пропускать все через себя, то либо свихнешься, либо довольно быстро твоя карьера в правоохранительных органах закончится.
У меня имелся страх иного рода. Я боялся, что этому гаду все сойдет с рук. Это в моем, старом мире все было просто – у каждого человека, даже самого последнего, существовали права. Пусть зачастую и чисто теоретически. В мире рубежном право было одно – сильного. Здесь чужане воспринимались как расходный материал. Вот поэтому я и опасался, что на мои заявления могут просто пожать плечами и сказать: «Ну, бывает».
Больше, чем вселенскую несправедливость, я ненавидел ездить по ночам. Однако сейчас выбора не было, я бы не смог спокойно спать целую ночь, зная, что этот вопрос не решен. Поэтому и гнал сквозь ночную мглу, навстречу извечному рубежному вопросу: «Твари чужане дрожащие или право имеют?». Само собой, не право тюкать старушек топором, а в целом.
Кровь бурлила внутри, мысли роились в несчастной голове, даже Колянстоун, который лежал поверх рюкзака и пытался поначалу поддерживать беседу, замолчал. Но не смотрел в окно или заснул, а с опаской поглядывал на меня, словно это я его решил отвезти на суд.
Пронеслись мимо последние дома, мелькнули под колесами железнодорожные пути, и моя «Нива» закачалась на проселке. Совсем недолго, потому что проторенная дорога здесь была только одна.
Что мне не понравилось, в Подворье оказалось темно. Мне почему‑то казалось, что тут всегда кто‑то должен быть на дежурстве. Ну, вдруг у кого‑то случится форс‑мажор, как у меня. Выяснилось, что не казалось.
Едва я выскочил из «Нивы» со вполне справедливым намерением рвануть напрямую к особняку, рядом выросла массивная фигура рубежника. Даже удивительно, как он так бесшумно подобрался. Правда, заметив меня, ратник поскучнел: