Развод. Любить нельзя вернуться (СИ), стр. 24

Я приехала в «Милано» на двадцать минут раньше, оставив Соню с няней в детском развлекательном комплексе через дорогу. Горский уже ждал меня внутри заведения. Он сидел за дальним столиком и с равнодушным взглядом листал местное меню. То и дело поднимал правое запястье, проверяя время на большом циферблате своих швейцарских наручных часов.

Деловой костюм Горского, как всегда, был идеально выглажен, туфли начищены до блеска. Но даже безупречный внешний вид не мог скрыть неестественно ровную спину и напряженные плечи Назара. Мужчина откровенно нервничал и волновался перед нашей встречей. И нога, отбивающая пяткой монотонный ритм под столом, была еще одним тому подтверждением.

Уголки моих губ ползли вверх. Я чувствовала облегчение. Если уж один разговор о работе для него важен, то что будет с Горским, когда мы перейдем к секретной части нашей встречи?

— Ты лучшая часть моей жизни. Особенная.

Вся моя бравада и спокойствие разлетаются в пух и прах. Назар словно специально давит на самые болевые мои точки. Закипаю как скороварка. Уже не очень-то и хочется раскрывать припрятанный сюрприз.

— Хватит врать! — сквозь зубы рычу я. — От лучшей жизни не отказываются. Тем более по щелчку пальцев. А ты это сделал! — Наклоняюсь вперед, чтобы гнев, исходящий от меня, беспрепятственно долетел до мужчины напротив. — Отказался еще и в такой изощренной форме, бросив бумаги о разводе мне в лицо.

Горский сжимает губы в прямую линию. Не прячет потускневший взгляд, смотрит прямо на меня.

— Прости, Каро. Прости и за это тоже.

Теплая зелень исчезает в беспросветной пучине черных расширенных зрачков. Расправленные плечи опускаются вниз. Горский горбится под натиском моего обвинения.

Официант подходит к нашему столику аккурат посреди напряженной паузы, повисшей между нами. Глядя на нетронутый салат, парень в белом переднике интересуется, что мне не понравилось.

— С блюдом все нормально. Мой аппетит пропал по другому поводу.

Бросаю многозначительный взгляд в сторону Горского. Кивком головы официант принимает мой ответ и уходит к другому столику.

— Я часто думаю над тем, что было бы с нами, сложись все иначе. — Назар первым нарушает молчание. — Особенно теперь много мыслей, когда вокруг никого нет.

— Тратишь время зря. — Отворачиваю голову и смотрю на остальных посетителей ресторана. — Прошлого не вернуть.

Мне с трудом удается держать спину прямо. Предательская влага опять норовит застелить мои глаза. Смотрю на подвесные люстры, намеренно обжигая зрачки ярким светом. Моргаю как можно чаще, дабы поскорее вернуть контроль над бурлящими чувствами.

— Знаю, что сделал все неправильно. И недостаточно. Я должен был поступить иначе. Надо было думать лучше. Наломал дров в горячке и потерял все. Потерял тебя…

— Надо было, — горько усмехаюсь.

Горский впервые настолько много говорит о прошлом. Признается в ошибках, соглашается со всеми обвинениями. Пытаюсь снова взглянуть на него, но не могу. Мне больно. Очень больно. И горько.

Все, о чем он сейчас говорит, ни на что не влияет. Прошлого не перепишешь. Слишком поздно. Я переболела этими «если бы» и не желаю возвращаться к той пропасти.

Это четыре года назад я готова была за одно лишь «прости» от Назара забыть обо всем, что он натворил. Готова была идти за своим любимым мужчиной на край света. Готова была простить ему измену и внебрачного сына, наивно полагая, что наша семья стоит таких жертв.

А сейчас… Сейчас я чувствую, что этого ничтожно мало. Даже для прошлых обид. Не могу я просто взять и переступить через собственные раны и незалеченные травмы. Не могу забить на себя и свою боль.

— Но как? Что я должен был сделать, чтобы любимая женщина была вновь счастлива рядом со мной, а маленький сын при этом не остался один на один со своим смертельным недугом?

— Понятия не имею, Горский. Не имею.

К черту мой план. К черту, знакомство, которое я запланировала. К черту все это. Не могу я. Не могу рядом с ним находиться. Не получается. Ничего не выходит. Я не могу спокойно к нему относиться, не могу нормально разговаривать.

— Я никогда не приняла бы Мирослава, — слеза катится по щеке против моей воли. Стираю ее как можно скорее. — Вот то, что я точно знаю. Ты был не только моим мужем и любовником, ты был моим воздухом, Назар. Был у меня под кожей, в крови, в мыслях. Каждое решение я принимала с оглядкой на твое слово. Даже после того, как ты меня бросил. Твой голос звучал в голове, когда я ходила к гинекологу, когда мылась в душе, когда кричала от боли в родильном зале. Даже дурацкие фотографии для социальных сетей, я выбирала исходя из твоих былых наставлений. — Мой голос хрипит и ломается. Слезы одна за одной катятся по щекам. — Этот маленький мальчик забрал у меня все. В один миг лишил всего. Вот так, — щелкаю пальцами в воздухе. — Я начала ненавидеть незнакомого маленького мальчика так же, как и его мать. Понимаешь? Твой выбор сделал из меня ужаснейшего человека, Назар. Ужаснейшего. Я ненавидела ребенка.

— Прости, Веснушка, — шепчет Назар.

Внезапно он накрывает мои холодные пальцы своей горячей ладонью. Меня бьет током. Одергиваю руку и прячу ее под стол.

— Знаю, что мои слова ничего не изменят. Но я хочу, чтобы ты знала: я действительно сожалею о том, что говорил и делал тогда. И о том, чего не сделал, тоже. Прости.

Глава 15.

Каролина.

Делаю глубокий вдох. Ощущения такие словно объем моих легких увеличился вдвое. Чтобы расправить плечи, больше не нужно прилагать сверх усилий. Невероятная легкость пронзает тело, несмотря на остающуюся в груди боль и горечь.

Не извинения бывшего мужа тому причина, не правда, в которой он признался. Облегчение принесли слова… Мои слова. Мне удалось озвучить самое потаённое, самое сокровенное. Я призналась в том, что выжигало меня изнутри не один год. Я слишком долго корила себя за то, что имела право чувствовать.

А теперь, когда выплеснула всё на волю, стало легче. Словно сорвала оковы или открыла давно заржавевший замок.

Смахиваю салфеткой еще одну слезу, запоздало побежавшую по левой щеке, прочищаю нос. Делаю еще один глубокий вдох прежде, чем поднять голову и посмотреть на бывшего мужа. Бурлящие эмоции постепенно остывают, им на смену приходит умиротворение, усталость и смятение. Эмоциональная буря истощила мой организм.

Выпив воды, наконец поднимаю голову и схлестываюсь с поникшим взглядом Горского.

Молчим. Я вижу, как ему больно от всего: моих слов, его собственных действий, нашего неудавшегося прошлого.

Наверно, нет худшего наказания для человека, чем то, на которое он обрек себя сам. По-человечески сочувствую бывшему мужу, когда думаю о том времени, когда он наблюдал за муками и смертью одного ребенка и одновременно с этим пропускал рождение и первые годы жизни другого. Это худшее положение, в которое может попасть человек.

Одно решение привело в ту точку, где остался лишь выбор без выбора.

Как обиженная им женщина, я где-то в глубине души ликую, что приложила к мукам Горского руку. Но когда осознаю свое ликование, меня накрывает стыд. Липкий и неприятный. Нельзя такому радоваться. Нельзя. Так поступают только нелюди.

Я не хочу быть такой, не хочу носить в себе эту злобу и ненависть. Она отравляет мое счастливое настоящее.

— Я готов сделать все что угодно для тебя и Сони.

Жар приливает к шее, поднимается к подбородку. Касаюсь пальцами ключицы, растираю горящую кожу.

— Зачем ты строишь детскую площадку? — вопрос спонтанно слетает с губ.

— Какую площадку?

— Втом доме. Вместо бассейна. Я думала, что это для вас с Миром… Но он уже… И о Соне ты на тот момент еще не знал.

Потягиваю ближе отставленную ранее тарелку с салатом и беру в руку вилку. После пережитого стресса очень хочется есть. Помидор с перепелиным яйцом первыми отправляются ко мне в рот.

— Все работы ведутся, вернее велись, по планам предыдущего владельца. У мужика четверо детей и жена на сносях. Он занимался согласованием перепланировки дома и участка с архитекторами и строителями. Планировали осесть там всей семьей минимум на несколько лет.