Костяная игла (ЛП), стр. 62
Спрятав свой пистолет обратно в чемодан, он взялся за Glock Хлои. Втиснул три холостых поверх магазина и вставил его в рукоять. Готово!
В коридоре скрипнула дверь туалета.
Чёрт! Шевелись!
Он уже склонился над спортивной сумкой, когда вспомнил: один патрон ведь был в патроннике. Проклятье! Пульс участился. Он навис над пистолетом всем корпусом, чтобы приглушить звук, медленно отвёл затвор назад и дослал в ствол первый холостой. Потом сунул пистолет в кобуру и застегнул молнию.
Успел! Теперь холостые были у неё. По крайней мере, на первые три выстрела.
Он повернулся к окну, опустил штору и выключил свет. Пока Хлоя входила в купе, выскользнул из туфель. Из коридора падало ещё достаточно света, чтобы она могла сориентироваться. Хогарт улёгся на разложенное кресло прямо в джинсах и поло, подложил руку под голову и укрылся пиджаком.
— Bonne nuit, cher collègue, — прошептала она.
— Bonne nuit, — отозвался он и повернулся к окну.
Он слышал, как она убирает полотенце и несессер в сумку. Запах табачного дыма исчез, теперь от неё веяло мылом и зубной пастой.
Сам он приведёт себя в порядок только утром, в туалете. Небритый, без душа — нынешнее его состояние как нельзя лучше отвечало настроению. А нужен ему был позарез сон.
Что бы Хлоя ни задумала с холостыми патронами — он расстроит её планы.
Карман пиджака с настоящей костяной иглой в футляре давил на грудь. Хогарт смотрел сквозь щель между шторой и рамой в ночь и думал об Элизабет.
ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
Французские реплики: d’accord — «договорились»; O merde — «вот чёрт»; Bonsoir — «добрый вечер»; Bonne nuit (, cher collègue) — «спокойной ночи (, дорогой коллега)».
ГЛАВА 57
Очнулась она оттого, что кто-то выплеснул ей в лицо холодную воду. Элизабет судорожно глотнула воздух и заодно постаралась поймать как можно больше влаги — смочить пересохший рот.
— Продолжим, — произнёс по-французски низкий, хриплый мужской голос.
И тут память разом вернулась. Элизабет лежала в огромном, погружённом во тьму помещении. Но двигаться могла лишь метра на два в любую сторону — за лодыжку её приковали цепью. На полу была расстелена большая чёрная пластиковая плёнка, и на ней — ничего, кроме подкладного судна и железного кольца, за которое крепилась цепь.
— Где костяная игла? — спросил мужчина.
Элизабет вспомнила, как он её мучил.
— Я не знаю, — провыла она. Сколько можно? — Не знаю! — повторила по-французски. Голос сорвался. Из последних сил она попыталась сесть и, скребя по полу, отползти от него подальше.
Этот тип ни разу её не тронул, хотя возможностей у него было сколько угодно. Его занимало одно: костяная игла. Ради неё он сначала избил её в кровь, потом переломал пальцы и даже отхватил клещами большой и указательный на правой руке. Кровь хлестала так, что ему пришлось прижечь сосуды газовой горелкой — иначе она умерла бы ещё по дороге сюда. Ведь всё это происходило прямо в машине.
На следующий день он истязал её проводами под током, а под конец взялся за нечто похожее на длинную инъекционную иглу — такими делают укол в позвоночник — и принялся обрабатывать разные нервные точки на теле, пока она едва не лишилась рассудка.
По правде, ей хотелось одного — умереть, чтобы пытки и боль наконец прекратились. Она даже в отчаянии пробовала задержать дыхание и задохнуться, но не вышло. Как не вышло ни удавиться цепью, ни перегрызть себе вены.
Надежды, что её отыщут в этой подвальной норе, у неё, в сущности, не осталось. Пахло маслом и бензином — должно быть, она в гараже, а вернее, в какой-то подземной мастерской. Вдобавок воздух был сырой, и сквозь приоткрытое, но затемнённое верхнее окошко издалека доносился рокот прибоя. Похоже, её держали где-то на бельгийском или французском побережье. Больше она ничего не знала. Только то, что дорога сюда, в тесном кузове фургона, тянулась бесконечно долго.
Теперь мужчина подошёл вплотную, опустил рядом небольшой чёрный кейс с твёрдым корпусом и присел перед ней на корточки. Цепь уже натянулась — дальше не отодвинуться. В слабом лунном свете, что падал сквозь щель в окне, она различала серые брюки, тяжёлые ботинки и крепкие, в рубцах руки.
Лицо его тонуло в темноте.
— Вы, видно, полагаете, что останетесь в живых ровно до тех пор, пока храните тайну. Тянете время в надежде, что вас кто-нибудь найдёт.
— Нет, всё не так… — слабо выдохнула она.
Он пропустил её слова мимо ушей.
— Но поверьте… вас никто не найдёт. Здесь — нет! И вы умрёте. Вы уже всё равно что мертвы! Вопрос только в том, когда и как. — Он помолчал. — Быстро и без боли — и всё для вас наконец кончится; или будете тянуть дальше. Поверьте, это может затянуться надолго. И с каждым разом боль будет всё сильнее.
Да я вовсе не хочу тянуть!
Дыхание Элизабет участилось, лёгкие до отказа набились воздухом. От паники она уже не могла выдохнуть. Давление в груди сделалось невыносимым.
— Там, откуда я родом, есть множество способов поддерживать в человеке жизнь, чтобы мучить его подольше. Адреналин, капсулы с нашатырём и средство, что не даёт остановиться сердцу. Кончайте с этим! Скажите, где костяная игла, пока я не взялся за пилу, а после — за кислоту.
Элизабет в отчаянии сглотнула.
— Я не знаю… — выдавила она.
— Как угодно. — Он открыл кейс.
Только не игла, опять! — панически вскрикнул голос у неё в голове. Тело свело судорогой. Но в кейсе оказалось другое. Хирургический инструмент.
— Где костяная игла? — спросил мужчина.
— Я не знаю, — простонала она.
Она помнила только, что сидела за компьютером, и вдруг кто-то схватил её сзади и усыпил хлороформом. Она отбивалась, получила удар по голове, а потом ощутила, как в кожу впивается ледяная игла. Очнувшись, тут же начала блевать. Может, от хлороформа, а может, это был обычный признак тяжёлого сотрясения мозга.
Теперь мужчина достал узкую пилу с зубьями, острыми как бритва, — точь-в-точь зубы маленькой акулы.
— Где игла?
Всплыли мутные обрывки воспоминаний, но от паники память снова отказала.
— Где игла?
— Я не могу вспомнить…
Он придавил коленом её голень и приставил пилу к лодыжке.
— Врать бессмысленно.
Она ощутила ледяной металл, и грудную клетку стянуло, точно тесным корсетом, перехватив дыхание.
— Сколько можно?! Я не знаю! — панически закричала она.
— Где?..
— Я не знаю… — рыдала она.
— Не верю.
Но она и вправду не знала. Не помнила ничего, что было до похищения. Даже того, где стоял этот треклятый компьютер, не говоря уже о том, чем она там занималась.
Годом ранее
Пока Жером вёз армейского товарища Давида на кабриолете к обрыву, Эме вошла в холл главного дома. Поверх бикини на ней была одна из тёмно-синих клетчатых рубашек Давида, доходившая ей до середины бедра. Длинные чёрные волосы она заплела в косу, а воротник подняла.
Давид спускался по лестнице.
— Где ты хочешь поговорить?
— В отцовском кабинете… и оденься. — Она бросила ему свитер. Он поймал его, натянул. До этого на нём были одни шорты, открывавшие её взгляду крепкие, загорелые ноги.
Эме отворила дверь в бывший кабинет отца. После его смерти она впервые вошла сюда два года назад. Тогда комната была в плачевном состоянии: кроме нотариуса да назначенного судом опекуна, сюда больше никто не заглядывал. Со временем её домработница навела порядок.
Эме опустилась в удобное кожаное кресло отца за письменным столом, а Давид нерешительно остановился в дверях.
— Входи и закрой дверь. Кабинет не кусается.
Хотя про себя ей пришлось признать, что комната и впрямь дышала чем-то тревожным. Высокое окно было приоткрыто, шторы наполовину задёрнуты. Снаружи тянуло свежескошенной травой, и давно выветрился дух отцовского трубочного табака, что когда-то въелся в шторы, ковёр и обивку дивана. Но здесь оставалось ещё столько всего, что напоминало о нём и о матери. Фотографии в рамках на столе, портреты на стенах, книги на полках, его домашние туфли, трость и всякая мелкая дребедень, расставленная повсюду.