Костяная игла (ЛП), стр. 52

— О чём поговорить-то? — Он схватил стакан и сделал большой глоток смузи.

— О наших родителях.

Солнечная улыбка тут же сошла с его лица.

— Точнее, о смерти наших родителей, — уточнила она. Четырнадцать лет эта тема была под запретом. Они ни разу её не касались — но теперь время пришло. — Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

— Ладно, как скажешь. — Он отставил стакан и вытер губы.

Она беззастенчиво оглядела его икры, тугие бёдра, пресс, грудь, широкие плечи.

— Нравится то, что видишь, сестрёнка? — спросил он.

Эме вспомнила недавнюю сцену с Сону у бассейна и не сдержала улыбки.

— Твоя бритая грудь меня не интересует, — сказала она, хотя глаза по-прежнему бесстыдно скользили по его телу.

Он приподнял бровь:

— Но ты её заметила!

Она шагнула ближе и провела ногтем по бицепсу.

— Сколько ты сегодня набегал?

— Семнадцать.

— М-м-м… — промурлыкала она. — Ещё в форме?

— Всегда.

Полотенце соскользнуло на пол между ними. Хватило одного его жадного взгляда — и стало ясно, что будет дальше. Похоже, ему, как и ей, было совершенно безразлично, есть у него девушка или нет.

Потом, пока Эме лежала в гостиной на диване, прикрытая лишь куцым полотенцем, Давид вышел и смешал в домике у бассейна два коктейля — себе и сестре. На этот раз кое-что покрепче смузи: он знал, что Эме фруктовую бурду в рот не возьмёт. Кислятина по моде, как она выражалась. Бросил кубики льда и поплыл нагишом, нарезая дорожки в бассейне.

Внутри всё бурлило, и дело было не только в том, что они с Эме делали. Она хочет поговорить о родителях. Да только что тут обсуждать? Отец хотел застрелить грабителя, по нелепой случайности попал в мать, а потом покончил с собой. Трусливая мразь! Поколебался бы он хоть на миг, вспомнил бы хоть на секунду о детях — они бы успели до него докричаться, остановить. Всё было бы иначе, и, может, они никогда не угодили бы в интернат.

Там он прошёл через ад — но зато они с Эме никогда не сблизились бы так, как теперь, и никогда не легли бы в постель. Что бы ни говорила мораль, ему это было нужно — нужна была она, и без неё он жить не мог. Пусть между ними становилось всё безумнее. В конце концов, она хотела того же, что и он. На этот раз они впервые сделали это средь бела дня. И было хорошо, чертовски хорошо. Он и не подозревал, что Эме настолько в это втянута и нуждается в этом не меньше его. Может, они оба просто чокнутые извращенцы.

С другой стороны, он понимал: обычную жизнь надо держать отдельно, не давать этим мыслям места в голове. И он нарезал дорожку за дорожкой, в который раз вытесняя из памяти то, что только что случилось, чтобы вернуться в нормальную колею — ту, где не трахаешь родную сестру.

Выбравшись из бассейна и вытираясь, он увидел перед домом красный кабриолет Corvette. Глянул на часы. Уже полдень. Анри, его сослуживец по армии, тоже метивший в медики, заехал прокатить его с ветерком по прибрежному шоссе. Анри вечно твердил, что так можно склеить кучу девок, — в чём Давид, во-первых, сомневался, а во-вторых, вовсе того не хотел.

Раз водительское сиденье пустовало, Давид отправился искать приятеля. И нашёл: тот привалился к открытой двери его покоев и пялился внутрь.

— Анри, ты чего? — Давид оставил стаканы где стояли, обмотал полотенце вокруг бёдер и двинулся к дому.

— Слушай, у твоей сестры самая клёвая задница, какую я в жизни видел, — прошептал Анри, не отрывая взгляда.

— Замолчи! — сказал Давид.

— А эти крепкие сисечки!

Подойдя к приятелю, Давид успел поймать взглядом Эме — голая, она прошла по коридору и скрылась в ванной.

— Не знал, что у Эме такая шикарная…

— Заткни пасть!

Только теперь Анри оторвался от зрелища.

— Эй, не будь занудой. Можно подумать, твоей сестре нельзя и повеселиться…

Давид сдвинул брови, желваки заходили на скулах.

— …о-ля-ля. — По лицу Анри расползлась широченная ухмылка. — Я бы ей…

— Я сказал, заткни пасть!

— Эй, ты хоть видишь, как сейчас на меня смотришь? Будто… — Анри на миг осёкся, взгляд стал серьёзным, потом — брезгливым. — …а теперь до меня кое-что доходит! — Он понизил голос: — Ты и твоя сестра…

Без замаха Давид впечатал кулак ему в лицо. Верхняя губа лопнула, хрустнул нос. Второй удар — сбоку по почкам, третий — с размаху сверху вниз по скуле, так что лязгнула челюсть. Голову Анри отбросило вбок, и в следующий миг он уже лежал на земле, постанывая. Кровь текла на гальку; он с трудом выплюнул зуб.

Хотя Анри был одного роста с Давидом и тоже прошёл армейскую подготовку по рукопашному бою, среагировать он не успел. Давид и сам себе удивился. Боли в кулаке он даже не почувствовал — на долю секунды эти удары ему и вовсе доставили удовольствие.

Но когда сквозь приоткрытое окно донёсся шум душа в его апартаментах, накатило ледяное отрезвление. Он, оглушённый, попятился. Вот же дерьмо! Анри лежал, хрипя и держась за лицо. Это будет стоить Давиду военной карьеры. Прощай, мечта об армейском враче.

Тут подбежал Жером. Видно, наблюдал всю сцену из-за угла дома, где уже час стриг живую изгородь.

— Сделай так, чтобы он молчал, — сказал Давид, когда Жером подошёл. — Если надо — дай ему десять тысяч евро. Деньги ему нужны, Corvette у него в лизинге, он будет держать язык за зубами.

Жером покачал головой:

— Нет, мсье Давид.

— Что значит — нет? — вне себя крикнул Давид. — Жером, я же тебе сказал!..

— На кону ваша военная карьера. А при вашем богатстве десятью тысячами дело не кончится, — перебил его Жером. — Вы же знаете, как я ненавижу швырять деньги на ветер.

Давид нахмурился:

— Что ты задумал?

Жером не ответил — вытер ботинки о коврик у двери, вошёл, открыл шкаф и вернулся с полной бутылкой крепкого абсента Black Edition. Анри тем временем всё ещё лежал на земле, оглушённый.

— Какого чёрта? Бутылка стоила больше сотни евро.

— Знаю — это был мой подарок. Восемьдесят пять градусов. — В одной руке Жером держал бутылку, другой ухватил Анри за ворот и поволок к Corvette. Анри застонал — не было сил даже поднять руки.

Давид шёл следом.

— Жером, что ты, чёрт возьми, задумал?

— А как по-вашему?

У Давида перехватило горло.

— Не перегибаешь ли ты со своей заботой?

— Я слышал, как пренебрежительно он отзывался о мадмуазель Эме. Больше он этого не сделает, — выдохнул Жером. — К тому же он узнал про вас двоих то, чего ему знать не следовало.

Эме домылась, вышла из покоев Давида с мокрыми волосами, завернувшись в парео.

Перед домом стояла красная Corvette. На пассажирском сиденье полулежал почти без сознания мужчина. Нос и челюсть изуродованы, кровь хлестала вовсю. Жером обошёл машину.

С колотящимся сердцем Эме подбежала ближе:

— Что ты делаешь?

Вместо ответа Жером пристегнул раненого ремнём и влил ему в рот содержимое уже почти пустой бутылки абсента. Остатки чёрной жидкости выплеснул ему на лицо.

— Жером, какого чёрта? Где Давид?

— В доме. — Он даже не поднял головы. Торопливо закрыл складной верх кабриолета. — Вы не понимаете, что творите с вашим братом, — прошептал он.

Что?

Она вгляделась в молодого человека сквозь боковое стекло. Раз или два она уже видела его здесь. Кто-то из армейских приятелей Давида. Лицо у него было страшное.

— Это Давид сделал?

Жером кивнул.

— Мадам Эме, впредь вам не стоило бы с ним…

— Жером! — резко оборвала она. — Ты нам не отец, ты всего лишь мажордом, — осадила она его. — Закрой рот и делай своё дело!

Жером поджал губы и кивнул, потом подозвал Сону и подал ему знак. Сам сел в Corvette, завёл мотор и рванул прочь, так что брызнул гравий. Сразу следом тронулся Сону — на бортовом грузовичке Жерома, где стояли пальмы и лежали мешки с землёй.

Эме смотрела вслед обеим машинам. В животе расползалось тягучее, нехорошее чувство. Она перегнула палку, не стоило так набрасываться на Жерома.

После смерти родителей он оберегал её, как родных детей. И будет оберегать дальше. По убеждению — и из-за нечистой совести: в ту ночь, когда погибли родители Эме, его не было в доме, и он винил себя во всём.