Чародей смерти (ЛП), стр. 30

Нормальная жизнь — Руфус с трудом представлял, что это вообще значит.

Возможно, ему просто придётся быть осторожнее.

— Мы волновались, когда ты не пришёл, — сказала Мадам.

Руфус едва сдержал саркастический смешок.

— Мы? Думаю, ты была единственной. Остальные меня не любят.

— Это не так, — возразила Мадам. — Они просто не понимают тебя. Ты всегда такой замкнутый. Теодор рассказывал, что до смерти твоей бабушки ты почти не выходил из дома.

Мадам заметила, как он напрягся. Его взгляд зацепился за трещину в старом мраморе фойе — длинную, тянущуюся по плохо вымытому полу.

— С ней было тяжело, да? — мягко спросила она.

— Она была больна. Она не виновата.

Мадам это не удовлетворило.

— Болезнь не делает жизнь рядом с человеком лёгкой. Ты был для неё единственным близким, верно?

Руфус замялся. Он не хотел говорить о бабушке, которая слишком долго держала его в душевной хватке. После смерти Анны её деменция всё больше прогрессировала и в конце концов превратила её в человека, почти не похожего на прежнего. Сдерживать раздражение становилось всё труднее.

И вдруг, увидев сочувственную улыбку Мадам в ярком свете, льющемся из окон, он сорвался.

— Она просто не оставляла меня в покое, — начал он. — В голове у неё была каша. Сначала ещё терпимо — провалы, забывчивость. Но потом… Она ничего не помнила. Ни времени, ни дней, ни месяцев. Её мозг просто ничего не сохранял! Единственное, что она ещё могла, — это звать меня, когда ей что-то было нужно. «Руфус, какой сегодня день? Руфус, когда я получу еду? Руфус, чем ты вообще занимаешься? На это можно жить? Не хочешь найти нормальную работу?» Каждый чёртов день!

Мадам заметила, как его руки сжались в кулаки. Она невольно напряглась. Кофе перед ней остывал.

— Она спрашивала одно и то же. Снова и снова! Десять раз, двадцать, сто раз. Я отвечал в тысячный раз — и через минуту она спрашивала снова! И попробуй только ей на это указать. Критиковать её — ни в коем случае!

— И что она делала? — спросила Мадам.

— Сразу злилась. И как! Что мне в голову взбрело, я не должен так себя вести, она всего лишь немного забывчива, и вообще — пока я сижу за её столом… А знаешь, что она отвечала, когда я в отчаянии говорил, что она уже десять раз спрашивала, какой сегодня день? Она говорила: «Неправда».

Мадам сидела спокойно, показывая, что слушает.

Он, очевидно, никогда раньше не говорил о своих настоящих чувствах за те годы, что жил с бабушкой один.

Та отчаянная злость, которая сейчас вырывалась наружу, копилась в нём десятилетиями.

— Неправда. Просто: неправда!

Руфус повысил голос.

Неопытный слушатель, возможно, попытался бы его успокоить.

Но Мадам знала: сейчас ему важно выплеснуть накопившийся гнев.

— И кто-нибудь хоть раз мне помог? Нет! «Руфус так прекрасно о ней заботится. Оставьте его, он справится, с ним она в надёжных руках». Да она и десяти минут не оставляла меня в покое! Разве что когда засыпала — но не ночью. Ночью она ходила по дому и звала меня. «Руфус! Руфус! Какой сегодня день?» В какой-то момент я организовал уход — хотя бы на час в день. И знаешь, что она сделала? Она выгнала сиделок. Заперла двери. «Мне не нужна помощь, я всё могу сама», — сказала она. Ничего она не могла!

Мадам на мгновение задумалась.

— Если бы она сейчас была здесь, что бы ты ей сказал? То, чего никогда не говорил вслух?

Руфус посмотрел на неё.

Вопрос попал точно в цель.

— Давай, — мягко сказала она. — Что бы ты ей сказал?

Он схватил стакан воды, осушил его одним глотком, вскочил так резко, что стул опрокинулся, и закричал в пустое фойе:

— Заткнись! Заткнись! Ты, старая дура, заткнись хоть раз, чёрт возьми!

И снова стало тихо.

Он поднял стул и тяжело опустился на него.

Несколько секунд они молчали.

— Это было хорошо, — сказала Мадам примерно через полминуты. — А теперь дальше. Представь, что это пространство — линия времени.

Она указала вдоль фойе.

— Левая стена — твоё рождение, правая — сегодняшний день. Где на этой линии тебе было тяжелее всего?

Руфус не сразу понял.

— Встань туда, где тебе больше всего нужна была помощь.

Он медленно поднялся, попытался вспомнить самый тяжёлый период и выбрал точку.

— Сколько тебе здесь лет? — спросила Мадам.

— Под тридцать, — ответил он.

— А теперь выйди из этой точки и посмотри на неё со стороны.

Он сделал, как она сказала.

— Тебе сейчас за сорок. И ты видишь себя тогда — когда тебе никто не помог. Что бы ты ему сказал? Какой дал бы совет?

— Не знаю, — ответил он.

— Знаешь, — сказала Мадам. — Я уверена, ты прекрасно знаешь.

Он действительно знал.

Очень хорошо знал.

Но произнести это вслух при ней было трудно.

— Можешь прошептать это ему на ухо, если хочешь, — сказала она.

Руфус сделал шаг к воображаемой точке, наклонился к своему прошлому «я» и тихо прошептал:

— Не тяни так долго, ты идиот. Освободи себя от неё. Немедленно.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

ГЛАВА 34

Одиннадцать лет назад.

Когда стопу Руфуса наконец поразила гангрена, другого выхода, кроме ампутации, уже не оставалось.

— Прекрати ныть! — вот и всё, что он слышал от своей бабушки, когда жаловался на боль, которая становилась всё сильнее.

И ведь именно она сама вонзила в его стопу ржавый наконечник своего старого походного посоха. По дороге в её спальню, куда внук всегда должен был её сопровождать, ей вдруг пришло в голову предупредить мужа, что в дом могут забраться воры, как только она уснёт. К тому времени её муж был мёртв уже много десятилетий, а в старом, обветшалом доме посреди сельской местности не было ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь заинтересовать грабителей. Но к логическому мышлению она тогда уже давно была неспособна. Вместо этого она резко обернулась и с такой силой вонзила посох перед собой в пол, что Руфус, весивший более ста пятидесяти килограммов, не успел увернуться.

— Не делай из этого трагедии! — огрызалась она в последующие дни, когда он жаловался на боль в ноге.

Так рана осталась без лечения. Из-за огромного живота Руфус не мог даже увидеть свою стопу, а сильные обезболивающие, которые он регулярно принимал из-за травмы спины, дополнительно притупляли тревожные сигналы. Его ожирение, с которым он давно смирился, делало его медлительным, вялым и неподвижным. Кроме того, вместе с хроническими болями в спине и психологическим давлением, под которым его годами держала больная бабушка, это всё больше приводило его к внутреннему отказу от борьбы. Плохая гигиена в итоге позволила последствиям необработанной раны развиваться своим ходом.

Вскоре рана воспалилась, начала сильно мокнуть и гноиться. Руфус реагировал на это тем, что принимал всё больше обезболивающих. Когда развившаяся гангрена уже привела к отмиранию почерневших пальцев, а от стопы пошёл ужасный запах разложения, Руфус в конце концов рухнул в коридоре.

После этого прошло ещё несколько мучительных часов, прежде чем прибыла скорая помощь.

Бабушка обнаружила его — он лежал и отчаянно плакал — и действительно, повинуясь какому-то бессознательному импульсу, решила вызвать помощь. Но уже через несколько секунд, добравшись до телефона, она снова забыла, зачем вообще пошла в гостиную. В итоге Руфусу пришлось самому добираться до телефона.

Два с половиной часа, которые он провёл под общим наркозом во время последовавшей экстренной операции, были, возможно, лучшими в его жизни: вдали от дома, избавленный от всякой боли, он был погружён в глубокий сон без сновидений.

Хирургической бригаде тем временем пришлось приложить все усилия, чтобы безопасно провести операцию, в ходе которой Руфусу ампутировали переднюю часть стопы. Мужчину с экстремальным ожирением было трудно уложить на операционный стол, а из-за огромной массы тела ему пришлось вводить опасно большие дозы анестезии. К этому добавились серьёзные проблемы с интубацией, поскольку дыхательную трубку было крайне трудно ввести. Даже после того, как это удалось, вентиляция лёгких требовала огромных усилий, так как давление аппарата должно было компенсировать массу тела. После того как операция, несмотря на сложные условия, была успешно завершена, потребовалось много времени, чтобы стабилизировать состояние Руфуса.