Бывший. Ты пожалеешь! (СИ), стр. 3
– Привет, солнце! – произносит она с той искренней радостью, которая всегда заставляет меня чувствовать себя лучше. В руках у них пара бутылок шампанского — они предназначены для умасливания моих соседок по палате, истосковавшихся по свободной жизни. Кроме того, Мира держит мой любимый торт, а Лида тащит сеточку со злосчастными апельсинами.
– Кажется, теперь я ненавижу цитрусы, – заявляю практически с порога, и сеточка с фруктами довольно быстро оказывается выброшенной в урну.
Наблюдаю за тем, как яркие оранжевые плоды падают в мусорное ведро, словно символизируя все то, что я больше не хочу принимать в своей жизни.
Мы много беседуем на отрешенные темы, неизменно возвращаясь к главной. Шутим шутки, искренне веря в то, что это способствует продлению жизни. В какой-то момент разговор становится более серьезным, и даже слезы начинают наворачиваются на глаза. Мы сетуем на свою нелегкую женскую долю, на все те испытания, которые сваливаются на нас без предупреждения. Мира обнимает меня крепко-крепко, и я чувствую ее тепло — это как спасательный круг в этом море невзгод.
Когда глаза мои уже начинают слипаться, а соседки по палате уже мирно сопят в подушку, девчонки решают отчалить.
– Спокойно ночи тебе, дурында. И удачи завтра на операции, – говорит Лида с легкой усмешкой, но в глазах ее читается искреннее беспокойство.
– Пока. И… спасибо вам, – улыбаюсь подругам вслед, осознавая, как сильно я их люблю и как важны они для меня в этот непростой момент.
И тут Лида, будто вспомнив о чем-то, хлопает себя по лбу, замирая в дверях.
– Чуть не забыла. Это тебе.
– Что это? – спрашиваю я с любопытством и легким недоумением.
– Путевка в лучшую жизнь. Не спрашивай как я ее достала, все равно не скажу. И не вздумай отказываться. Ладно, отдыхай.
Смотрю на распечатку путевки в реабилитационный центр на юге. И засыпаю с улыбкой. Давно не видела море.
Глава 3.
Операция проходит без осложнений. Во всяком случае именно так говорит мой врач. Он улыбается и рассказывает мне о том, как быстро проходит восстановление. А меня терзает не только физическая боль и последствия наркоза, но и ледяная стужа в сердце. Так одиноко становится. Так жалко себя…
– Мамуль, привет! – перекрикивая шум машин, говорит сын в трубку. – Как все прошло?
– Хорошо, – отзываюсь тихо. – Обещают, что скоро буду бегать.
– А то! – бросает он воодушевленно. – Как папа? Приходил?
Невинный вопрос ставит меня в тупик. Богдан поступил очень «по-мужски»: не только бросил меня в трудную минуту, но и взвалил на меня обязательства рассказать все сыну.
В первые секунды порываюсь высказать все Семену, раскрыть ему глаза на то, какой его любимый папочка козел, но что-то останавливает меня.
– Да, приходил. Все хорошо, сынок. Лучше расскажи, как у тебя?
– Да норм всё. Сессия скоро, зашиваюсь. Мам, точно все в порядке? У тебя голос какой-то грустный. Да и папа уже второй день трубки от меня не берет.
– Правда, Сёма, просто еще не отошла от операции. А папа работает много, ты же знаешь…
Прикусываю нижнюю губу и стараюсь выровнять дыхание. Горло сдавливает, словно в нем застрял горький ком. Даже после всего, что натворил Богдан, у меня не поворачивается язык очернить его в глазах сына.
Я очень боюсь реакции Семёна, что это сломает его. Он бросит университет и прилетит сюда. Что он не простит отца и, чего доброго, их конфликт дойдет до трагедии.
– Лучше бы к тебе чаще приезжал, никуда его работа не денется, – ворчит недовольно сын.
Я перевожу тему на его жизнь, и очень скоро мы прощаемся. Сжимая в руке телефон, смотрю на стену напротив. Когда-то же он все равно все узнает… Вот пусть Богдан и сделает это. Хватило же у него наглости и смелости явится ко мне в больницу и вывалить свое счастье. И для сына найдутся время и нужные слова.
Меня выписывают из больницы уже через неделю, а я почему-то не решаюсь сообщить об этом подругам. В душе полнейший беспорядок. Домой ехать не хочется. Страшно. И я даже не знаю, чего боюсь больше: увидеть пустующую жилплощадь, стены которой хранят слишком много воспоминаний или столкнуться там лицом к лицу со сладкой парочкой в виде моего мужа и его секретарши. Кто же знает, на сколько дней они улетели. С того дня Богдан больше никак не давал о себе знать.
Стою, опираясь на костыль, под козырьком входа в стационар и просто бессмысленно всматриваюсь в серые тучи над головой.
“Будет дождь”, – мелькает мысль, и я всё-таки решаю вызвать такси до дома.
В квартиру вхожу с опаской. Благо попался хороший водитель и помог занести мои вещи. Звук открывшейся двери эхом разносится по пустой квартире. Так странно. Раньше она была наполнена нашим теплом, любовью, здесь было так уютно… А теперь меня морозит, и стены словно душат.
Часть вещей Богдана отсутствует, он явно собирался в спешке. На кровати валяются его рубашки, которые я гладила и бережно развешивали в шкафу на плечики.
В раковине — две грязные чашки после кофе. На одно из них яркий след от красной губной помады. Не задумываясь, выбрасываю эту кружку в мусорку. Становится мерзко. Где она сидела? Каких вещей касалась? Трогала ли мои? Спала ли на нашей кровати?..
Это настолько подло, гадко, будто Богдану было мало растоптать меня в палате, он и в наше семейное гнездо привел эту шалаву. Не стесняясь меня, соседей, не имея уважения к нашему дому.
Не выдерживаю этого ужаса и набираю Лиде.
– Ты можешь ко мне приехать? – спрашиваю без приветствий.
– Ты в больнице? – настораживается она.
– Нет, уже дома. И он приводил ее сюда. Я спать не смогу на этой кровати, не сменив белье. Мне вообще хочется все здесь вымыть с хлором, но только одна не смогу…
– Во-первых, какого, блин, рожна ты, Лариска, не сказала, что тебя выписывают? Я бы встретила тебя. А во-вторых… Скотобаза он. Сейчас отпрошусь и примчу. По пути куплю перчатки и “Доместос”. Будем дезинфицировать после голубков.
– Спасибо, – искренне благодарю ее.
Лидия приезжает через два часа. За это время я успеваю разобрать свою сумку и зарядить стирку.
Заказав продукты, готовлю ужин. Нога гудит, голова раскалывается. Мне покой был прописан…
– Клининг вызывали? – широко улыбаясь, трясет увесистым пакетом Лида.
Не могу сдержать радостной улыбки. Усадив меня на диван, она не позволяет мне участвовать в процессе. Лишь смешно комментирует свои действия, проводя генеральную уборку в моей квартире.
– Ты, Лариса, балда, нашла из-за кого убиваться. Он же почему орел? Да потому что ты всю жизнь рядом, кормила вкусно, дом в порядке поддерживала, его обхаживала, еще и ребенка воспитывала и работать успевала. А сейчас он на сухой паек сядет. Ему твои борщи и глаженые рубашки еще сниться будут. Нынешнее поколение как рассуждает? Зачем готовить, печь, солить? Все купить можно. У них посуду машины моют. Им даже краситься лень, вот они себе ресницы, волосы лепят. Ничего-ничего, выдоит она твоего козла… – причитает подруга активно орудуя шваброй.
– Лид, я же его люблю… при чем здесь рубашки, да борщи? Мне плохо без него, но и простить такое не смогу, как бы тяжело ни было. Это тебя Ванька довел, ты быстро его в закат отправила, а у нас нормально всё было. Ссорились, конечно, проблемы были, но чтоб вот так все закончилось…
Подруга тяжело вздыхает и садится на диван рядом со мной, опираясь на швабру. В глазах ее мелькает тоска.
– Да ни черта не легко было, Ларис. Это я при вас все хорохорилась. Я же сильная, мне не положено раскисать. Сколько ночей я рыдала, как жалела… Одной-то тяжело. Порой выть от одиночества хочется, но как вспомню свою семейную жизнь, так передергивает. Лежал он вечно на диване, ни с ребенком помочь, ни гвоздя прибить. Мороз, у меня температура, а я тащу Аньку в сад. Отведу ее, смотрю, как другие отцы своих с утра ведут, зайду за угол и реву. А как денег у нас вечно не было… Вы с Миркой тогда на Новый год платье мое нахваливали, расспрашивали, где купила. А мне стыдно было рассказать. В секонд-хэнде, Ларис, прикинь? Отстирала, выгладила, под себя подогнала и пришла… Вечно ни косметики нормальной — ничего. И что, так лучше? Зато замужем. Тьфу на них. Паразиты. Все бы они вымерли давно без нас, – бросает она в сердцах поднимаясь и продолжая мыть пол.