Лесной дозор. Дилогия (СИ), стр. 97
Влажные глаза медведя с трудом сфокусировались на моем лице. Зверь снова судорожно всхлипнул широкими ноздрями, обдав мою шею жарким дыханием.
– Ему уже ничем не помочь, Миш, – я чеканил каждое слово, глядя прямо в расширенные зрачки. – Разворачиваемся и валим отсюда нахер, если жить хотим. Вдвоем мы этого рогатого урода точно не сдюжим, увы. Ты сам видишь последствия.
Я разжал пальцы и медленно убрал руки от медвежьей морды, а затем осторожно промял ботинком снежную корку, делая шаг назад. Миша тяжело переступил на месте, замотал лобастой головой, роняя тягучую слюну на истоптанный снег, но все же послушно попятился следом за мной в тень ельника.
Отступали мы в полной тишине. Я не сводил воспаленных глаз с темного входа в пещеру, палец застыл у спусковой скобы, а сердце колотилось о ребра, отдаваясь гулом в ушах, и каждый мелкий хруст под подошвой, казалось, выдает нас с потрохами. Такими же потрохами, что остались от Олежки.
Так, шаг за шагом, мы уходили вглубь зарослей колючего можжевельника, пока скалистый овраг с кровавой картиной полностью не скрылся за плотной стеной заснеженных стволов. Лишь приторно‑тошнотворный душок оставался рядом все время.
Только отойдя на приличное расстояние, я позволил себе нормально вдохнуть, и легкие обожгло морозным воздухом. Я прислонился спиной к шершавой коре старой сосны, чувствуя, как дрожат колени от пережитого напряжения.
Шатун тяжело осел на снег рядом, обхватил ушастую голову передними лапами и начал мерно раскачиваться из стороны в сторону.
– Ох, Олежа… Олежа‑а‑а… – заунывно прогудел Миша, и голос его вибрировал от тоски и горечи. – Что ж ты меня не послушал, дурная твоя голова… Я ж тебе сказывал, не суйси к нему один‑одинешенек, нерадивый ты оболтус. Пошто ты меня ослушался…
Я слушал этот горький плач гигантского хищника и физически ощущал тяжесть в груди. Кабан‑реликт, судя по всему, приходился шатуну хорошим товарищем или давним соседом. А теперь от него остались лишь рожки да ножки…
– Хватит причитать, – я отлип от ствола сосны и закинул автомат за спину. – Слезами делу не поможешь. Олежа твой принял бой, но не рассчитал силы. Можно сказать, что погиб как герой.
Медведь поднял на меня мокрую морду. Глаза Миши сверкали от влаги и жажды мести.
– Изничтожу басурманина, – прорычал шатун, и длинные клыки угрожающе обнажились под вздернутой верхней губой. – Всю шкуру с него спущу лентами. Порву на куски супостата.
Я шагнул к медведю и хлопнул ладонью по его жесткому плечу.
– Изничтожим, – согласился я, вглядываясь в серые стволы окружающих деревьев. – Только действовать надо с умом. Если мы попрем туда вдвоем, то просто ляжем рядом с кабаном. Этот рогатый урод рвет толстенную костяную броню как бумагу. Мне мой автомат не поможет, а ты его своей массой не задавишь. Можем сразу пойти в какую‑нибудь помиральную яму лечь вместо того чтоб вдвоем на него идти. Итог все равно один будет.
– И что надумал, егерь? – басовито спросил зверь, не сводя с меня тяжелого взгляда.
Я обвел глазами заснеженные ели, прикидывая масштаб предстоящей операции.
– Что‑что. То, о чем говорили с самого начала. Передай всем, что никаких самовольных и единоличных подвигов. Никто сюда не суется без поддержки. Пускай дорогу забудут, пока мы не договоримся со всеми реликтами, как поступать дальше. Нам нужны такие, как ты. Как Олежа. Здоровенные, сильные, мощные. Нам нужны те, кто смогут навалиться на него массой и не дать совершить ни единого движения. Миша, послушай меня внимательно. Ты должен понимать, что эта затея может всех нас убить. Всех, – я сделал акцент на последнем слове.
– Я разумею, – кивнул медведь.
– Нет, Миш. Этот зверь способен перемещаться в пространстве. Стоять тут, а затем исчезнуть и оказаться в другом месте. Вообще в другом. И забирать с собой других. Он так уже делал.
– А вот теперь не разумею… – нахмурился Миша, почесываясь. – Енто как?
– Магия у него такая. Рогатый этот не из нашего мира. И магией своей он сюда добрался. Так что ты должен понимать, что мы с тобой можем во время схватки с ним оказаться где угодно. Хоть на дне озера. Теперь понимаешь, насколько это опасно?
– Ну так и что? – топнул он лапой. – Сидеть тепереча и дрожать в берлоге? Нет уж, я всех соберу, как уговор держали мы с тобой.
– Да сразу так надо было поступать, Миш, а не самодеятельностью заниматься.
Хотелось еще добавить, мол, видишь, к чему это привело, но я не стал. Ему и без того сейчас было нелегко.
Я переминался с ноги на ногу на истоптанном снегу, Миша тяжело сопел рядом, и тут над головами захлопали крылья. С раскидистой еловой ветки посыпалась колючая снежная пыль прямиком мне за шиворот, так что я рефлекторно втянул голову в плечи, а холодные кристаллики обожгли разгоряченную шею, сведя мышцы спины короткой неприятной судорогой.
На нижний сук опустилась крошечная желтогрудая синица и дергано завертела маленькой головкой, впиваясь в нас черными бусинками глаз.
– Егерь! Егерь! Ты же егерь‑егерь⁈ – отчаянно заверещала она.
Благодаря навыку общения со зверьем ее голосок звучал в моей голове писклявым криком паникующего ребенка, и высокие ноты откровенно резали слух, отдаваясь звоном в ушах.
Я сглотнул. В горле окончательно пересохло после переживаний у залитой кровью пещеры.
– Я егерь, – ответил я, глядя на взъерошенный комок перьев.
– Срочно! Помочь! Мочь‑помочь надо! За мной иди! Срочно за мной иди! – птица подпрыгнула на ветке, едва не сорвавшись вниз.
Я повернул голову к шатуну. Медведь недовольно фыркнул.
– Топай занимайся делами, Миш, – я поправил ремень автомата на плече. – Я сам справлюсь тут. Собирай сход, как договаривались.
– Уверенный? – пробасил зверь, переступая огромными лапами. – Не дюже мне по душе тебя одного тепереча отпускать в лес.
– Уверен. Занимайся своим делом.
– Быстрее! – снова чирикнула синичка. – Спешить. Шить‑спешить!
Птица сорвалась с ветки, и желтое пятнышко стремительно замелькало между серых стволов, уводя в сторону от оврага.
Я рванул следом.
Бежать по нетронутому снегу оказалось сущим наказанием. Ботинки проваливались глубоко при каждом шаге, ноги приходилось переставлять широко и неуклюже, мышцы бедер мгновенно забились от напряжения, под толстой курткой собралась липкая испарина, а влажная ткань термобелья противно прилипла к лопаткам. Легкие горели от жадного заглатывания ледяного воздуха, каждый новый вдох обжигал трахею.
– Ох и зря я не взял с собой гравиборд, – прохрипел я себе под нос, и густое облако пара вырвалось изо рта, тут же рассеявшись на ветру.
Снег забивался в голенища, таял и стекал холодными каплями по икрам, я то и дело спотыкался о скрытые корни, а еловые лапы жестоко хлестали по лицу, так что приходилось прикрывать глаза предплечьем, и кожа на щеках горела от мелких ссадин. В прошлой жизни суставы давно бы уложили меня в сугроб с приступом радикулита, но молодое тело Багрицкого тянуло нагрузку исправно, разве что сердце колотилось о ребра так сильно, что отдавалось глухим пульсом в висках.
Минут через десять безумного бега желтая птичка резко вильнула в сторону густого заснеженного малинника, и я притормозил, уперевшись ладонями в колени и пытаясь унять сбившееся дыхание.
Из‑за обледенелых кустов доносились уже вполне человеческие звуки. Грубый мужской хохот. Отчаянный щенячий визг. Глухой, надрывный лай зверей.
Я выпрямился, активировав «Тень тайги», и следующий шаг не издал ни единого звука.
Обогнув колючие заросли, я спрятался за толстым кедровым стволом и осторожно выглянул из‑за укрытия, щуря слезящиеся от холодного ветра глаза.
На вытоптанной поляне стояли двое. Здоровенные мужики в теплых камуфляжных бушлатах старого армейского образца, лица скрыты плотными темными балаклавами. Один держал в вытянутой руке маленького белого лисенка, крепко сжимая его за задние лапы и подвесив вниз головой, и зверек отчаянно извивался. Второй браконьер тряс точно такой же пушистый комок.