Лесной дозор. Дилогия (СИ), стр. 73

Плюнув на воспитание местной фауны, я вылил это яйцо на сковородку, добавил туда остатки вчерашней тушенки и быстро сообразил себе завтрак, который съел прямо со сковороды, запил чаем и пошел собираться.

Впереди был плановый обход территории. Работа егеря не терпит отлагательств, даже если ночью к тебе приезжала столичная комиссия с незапланированной ночевкой. Я накинул куртку, затянул ремни на разгрузке, проверил легкость хода затвора на автомате, закинул его на плечо и вышел на мороз.

Утро выдалось ясным. Небо очистилось от туч, и яркое зимнее солнце заливало тайгу желтоватым светом, заставляя снег искриться так, что больно было смотреть. Как там Александр Сергеевич говорил? Мороз и солнце – день чудесный.

Лишь бы никто не испортил.

Я медленно шел по натоптанной тропе вдоль своей границы ответственности, привычно сканируя взглядом следы. Лес спал. Только тишина и скрип снега под тяжелыми ботинками.

Я отошел от бункера километра на полтора, когда краем глаза уловил движение.

Справа от тропы, где росли густые заросли обледенелого кустарника, ветки с сухим треском разошлись в стороны.

Я рефлекторно перехватил автомат, опуская палец к предохранителю. Над вывалившейся на тропу огромной бурой тушей вспыхнула надпись в желтом контуре.

Медведь Миша собственной персоной.

Он грузно вылез на расчищенный снег, отряхнул с холки налипшие иголки, шумно втянул воздух носом и посмотрел на меня.

– Здрав будь, человече, – рокочущим басом выдал косолапый, усаживаясь на задницу прямо посреди тропы.

– И тебе не хворать, Миша, – ответил я, опуская ствол винтовки и подходя чуть ближе. – Ты чего бродишь‑то? Я же тебе вчера целое ведро рыбы из‑подо льда натаскал. Не наелся, что ли?

Медведь тяжело вздохнул, выпустив из пасти густое облако пара, и почесал задней лапой за ухом.

– Рыбица‑то знатная была, врать не стану. Уважил старика, пузо я набил до отвала, – проворчал шатун. – Да токмо беда в ином кроется. Снедью брюхо набил, а сна ни в одном глазу нет. Брожу аки неприкаянный по лесу. Куда ни ткнусь – везде стужа лютая пробирает, а почивать на снегу мне не по чину, кости ломит.

– А я тут при чем? – я пожал плечами. – Ищи себе новую яму, делай лежку. Лес большой.

– Эка ты скорый на расправу, – медведь недовольно фыркнул. – Порушил басурманин рогатый хоромы мои зимние в труху, под корень все выворотил, иродово семя. А новую берлогу рыть по мерзлой земле – мочи моей нет. Вот я кумекал‑кумекал, да и надумал к тебе податься. Подсобить надобно, егерь. Срубим из сушняка крышу какую‑никакую, лапником укроем. У тебя‑то руки из нужного места растут, сноровка имеется, уж я‑то вижу.

Я стоял и смотрел на пятисоткилограммовую гору мышц и когтей, которая сидела передо мной на снегу и просила построить ей домик.

– А сам чего не можешь заняться? – осведомился я, скрестив руки на груди.

Медведь поднял передние конечности, блеснув когтями размером с охотничий нож, сев на задницу ровнее.

– А у меня лапки… – совершенно серьезно ответил шатун.

Нет, я, конечно, тот еще старпер, но про интернет‑мемы все равно что‑то знал. Игорек мне всякие разные смешные картинки показывал, и про «лапки» я тоже был в курсе. Но чтоб медведь‑старообрядец из глубокой тайги мне выдал что‑то подобное, я никак не ожидал.

– Ладно уж, – выдал я, сдерживая смех. – Пойдем, покажешь свои хоромы. Не бросать же тебя на морозе.

Я зашагал следом за медведем. А куда деваться? Если ты егерь, то за порядок на своей территории отвечаешь головой. А когда у тебя по участку бродит полутонная лохматая проблема с бессонницей, еще и жаждет справедливости, эту проблему надо как‑то решать, пока она не решила от скуки решить ее собственными силами.

И вот тогда уже будет совсем невесело.

Идти пришлось недалеко. Миша пер через чащу, ломая сухие ветки широкой грудью, а я топал по его широкой колее, экономя силы. Вскоре деревья расступились, и мы вышли к небольшому оврагу. Точнее к тому, что от него осталось.

Зрелище было удручающим. Рогатый явно пронесся прямо через спальню косолапого, развернув землю вокруг так, словно экскаватор прошелся. Корни многолетних елей торчали в небо, снег перемешался с глиной, буреломом и кусками мха. От самой берлоги осталась только развороченная воронка.

Медведь сел на край этого побоища, опустил голову и горестно засопел.

– Погляди, что наворотил, ирод рогатый, – пророкотал Миша, мотнув башкой в сторону разрушений. – Я же тут с осени обустраивался. Лапник носил, мох стелил, чтоб сухо было да тепло. А он, окаянный, промчался аки ураган, всю крышу снес, да еще и нагадил поди со страху. Как мне теперь тут зиму мыкаться?

Я оглядел масштаб разрушений и пришел к выводу, что восстановить старую нору было уже нереально. Придется строить заново, причем делать верховую берлогу, потому что промерзшую землю мы не раскопаем даже вдвоем при большом желании.

– Значит так, косолапый, – скомандовал я, скидывая рюкзак и уложив винтовку поверх. – Сопли не жуем, работаем быстро, пока не стемнело. Я говорю что делать, а ты делаешь своим лапками, потому что весовая категория с тобой у нас абсолютно разная, и бревна тебе таскать явно проще будет. Понял?

Медведь шумно выдохнул, поднимаясь на четыре лапы.

– Вестимо дело. Указывай, человече, куда тянуть.

Я стоял на краю оврага и командовал медведем как заправский бригадир на лесоповале. Миша оказался на редкость толковым подсобником, физическая сила которого позволяла ворочать такие стволы, которые я бы и с места не сдвинул.

– Тащи вон ту лесину! – кричал я, указывая на поваленную ветром сухую сосну. – Нет, не за середину бери, за комель тяни! И правее клади! Да не туда, поперек оврага клади, нам каркас нужен!

Миша пыхтел, кряхтел, но исправно волок тяжелые бревна, укладывая их так, как я показывал. Мы сделали отличный навес, используя естественный рельеф оврага. Уложив несущие балки и надежно их заклинив между растущими деревьями, я заставил медведя натаскать гору елового лапника.

Сам же я спустился в образовавшуюся нишу, плотно переплел ветви, закрывая щели, чтобы ветер не выдувал тепло. Затем мы набросали сверху еще один слой сухостоя и закидали все это дело снегом, создавая отличную теплоизоляцию. Внутри получилось вполне сносно: сухо, просторно и ниоткуда не дует. На пол я велел Мише натаскать побольше мха и старой листвы, которую он выгребал из‑под снега огромными когтями.

К обеду стройка века была завершена. Берлога вышла на загляденье – хоть сам туда зимовать ложись.

Миша забрался внутрь, покрутился там, потоптался, уминая подстилку, затем высунул морду наружу и грузно уселся на задницу прямо перед входом.

– Ну, каково? – спросил я, отряхивая перчатки. – Век стоять будет. Залезай да спи себе до весны.

Медведь понуро опустил уши и тяжело вздохнул, выпустив очередной клуб пара.

– Хоромы‑то знатные вышли, егерь, не обессудь. Да токмо… не идет сон, – пробасил он тоскливо. – Как отшибло. Глаза закрою, а внутри все так и колотится. Уклад мой телесный сбился. Раньше как бывало: снег лег, я и закемарил. А теперь брожу, аки дурень, и ни в одном глазу.

Я развел руками.

– Ну, тут я тебе не доктор, Миш. Снотворного у меня в аптечке не водится для таких, как ты. Могу только посоветовать лежать тихо и кусты с малиной пересчитывать, а там глядишь и сморит тебя.

Миша вдруг глухо зарычал, а в черноте глаза пробежала искра.

– Не бывать покою, покуда душегуб этот рогатый по нашим лесам шастает, – процедил косолапый, скребнув когтями по мерзлой земле. – Видел я его следы. Чуял дух его поганый. Он ведь не просто так бегает, он же устои лесные рушит. Тварь не наша, нездешняя. Надобно ему рога‑то пообламывать, коли еще так себя вести удумает. Ишь, распоясался, окаянный!

– Идея хорошая, Миша, – я покачал головой, вспоминая нашу последнюю встречу. – Только не потянешь ты его. Тварь эта пуленепробиваемая, я сам видел, как по нему из крупного калибра лупили – хоть бы хны. К тому же он с фокусами. Чуть что не так – растворяется в воздухе, и поминай как звали.