Лесной дозор. Дилогия (СИ), стр. 100

А я ведь и пальцем его не тронул. Сам себя уложил, дурья башка. Правда, ускорения придал хорошего, когда выстрелил, но кто ему доктор, что он в мой лес сунулся без спросу?

Ноги держали через раз, но я поднялся, опершись о землю. Перед глазами поплыли темные круги, лес на секунду смазался в серо‑зеленое пятно, и я зажмурился до искр под веками, пережидая эту круговерть. Голова продолжала гудеть, на корне языка сидел тошнотворный ржавый привкус, будто подкову лизнул. Я сплюнул вязкую красную слюну на снег и выпрямился.

Так, Егор, возьми себя в руки и двигай ногами, а то неровен час, они быстрее в себя придут, а на второй раунд у тебя силенок не хватит.

Первым делом я побрел к бугаю. Тот лежал на боку, свернувшись калачиком, стонал и закрывал изодранное лицо ладонями. Куртка его превратилась в лохмотья, синтепон торчал грязными клочьями, из царапин на щеках и шее сочилась кровь. Пахло от него, мягко говоря, скверно. Еще и обмочился, походу.

Ну, ничего, поделом, жить будет. А вот добавить скоту за то, что щенками разбрасывается следовало однозначно.

Я перенес вес на левую ногу и от души приложил его ботинком под ребра. Бугай хрипло крякнул, глотнул воздух и сжался сильнее. Может, и грех бить лежачего, только я по опыту знал: профилактика в таких делах полезна, напрочь отбивает мысли о сопротивлении. А этот кабан меня чуть на тот свет не спровадил, так что совесть моя молчала как рыба.

Я полез в левый подсумок разгрузки, пытаясь открыть клапан окоченевшими пальцами, и с третьей попытки мне это удалось. Внутри лежали куски веревки, доставшиеся от прежнего хозяина. Мы с такими тоже ходили, потому что полезно иметь под рукой жгут паракорда, ведь никогда не знаешь, для чего он может пригодится.

Я наступил бугаю между лопаток, придавив к земле. Он дернулся, заскулил, и я надавил сильнее, выкручивая ему правую руку за спину, и затем подтянул левую, Пальцы помнили дело сами: восьмерка, обнос, затяг. Батя еще учил этому мастерству в детстве, царствие ему небесное.

Затянул я его благоразумно прям поверх голых запястий, чтобы не удалось руки вытянуть через одежду. А тут если подергаться вздумает, так еще и туже сам себя затянет.

К кедру я добрел уже на одном упрямстве. Дыхание со свистом рвалось из обожженного горла, грудная клетка ходила ходуном. Сеня лежал в сугробе неподвижно, на плечах его горкой осел осыпавшийся снег. Я ухватил его за воротник и потянул. Тело шло тяжко, точно мешок с мокрым песком. И почему всегда так? Вот человека в сознании берешь на плечо – хоб и понес. И никаких проблем. А как тело без сознания взять пытаешься, так оно стократ тяжелее кажется.

Мало того, что этот некто Сеня весил явно килограмм эдак под сто или даже сто десять, так еще и в отключке валялся. Ну бинго, не иначе.

Я перевернул его на живот, стянул обмякшие руки за спиной, обмотал и затянул. Второй узел дался хуже, пальцы на морозе уже плохо слушались и ныли в суставах. Я выпрямился, и поясница отозвалась тягучей болью. Пот заливал лоб и щипал глаза, несмотря на то, что мороз никуда не делся. Я утер лицо тыльной стороной ладони, шмыгнув носом.

Поляну я оглядел, уже сидя на корточках и переводя дух. В десятке метров под кустом лещины сбились в кучу лисицы. Звери следили за мной внимательно и спокойно. И тут из‑под вывернутых корней старого пня выкатились два белых комочка. Лисята стремглав кинулись к матери, зарылись носами в ее шерсть, и лисица, опустив морду, принялась их вылизывать. В груди у меня потеплело, тяжелый ком в желудке начал расходиться. Ну и как их не любить‑то?

– Эй, – обратился я к лисе, которую живодер пнул и явно сломал пару ребер.

Она подняла морду, посмотрев на меня с недоумением.

– Да‑да, к тебе обращаюсь. Можешь не делать вид, словно не понимаешь меня, ведь ты понимаешь. И я тебя понимаю.

– Да быть того не может, – проскулила лисица. – С каких пор человек зверя понимать стал?

Что подумает браконьер насчет того, что я с животными общаюсь – мне было абсолютно фиолетово. Пусть хоть думает что я с ума сошел – так даже лучше будет. Как на нары сядет, так всем дружкам расскажет, что тут полоумный ходит, со зверьем общается, так оно еще и слушается его. Авось меньше таких сюда ходить повадиться в дальнейшем.

– А я один такой уникальный, – отозвался я. – Подойди ко мне, обижать не стану.

Лисица опасливо и, словно нехотя, хромая, подошла ко мне. Я медленно протянул к ней руку, дав себя обнюхать.

– Я положу руку тебе на бок, не бойся.

Она ничего не ответила, лишь глянула искоса.

Положив руку, я активировал «Малое Исцеление». Это не срастит ей ребра, но хотя бы уймет ненадолго боль.

– Что… что это? – изумилась лиса.

– Не спрашивай, сам не знаю. Знаешь, где мой бункер стоит?

– Я знаю! – подала голос другая лиса.

– Вот и отлично. Сейчас будет немного больно, потерпи, я хочу понять, что с тобой.

Я взялся пальпировать ее тело и практически сразу нащупал сломанное ребро. Лисица заскулила и мотнула головой, оскалившись и клацнув челюстью у руки. Я даже не дернулся. Это рефлекторный жест у любого животного – напугать, если кто‑то сделал больно.

– Извини, – сказала лисица.

– Все в порядке, – отозвался я. – Как я и думал, ребро сломано. Тебе надо лежать и приходить в себя. Если сможешь – приходи ко мне хотя бы два раза в день, я тебя подлатаю, как сейчас.

Я встал на ноги, после чего уперся руками в поясницу и потянулся, надавив на позвонки, которые тут же хрустнули.

– Ох‑хо‑хо… так, ладно, слушайте меня все. Эй, пернатые, вы тоже меня слушайте! – обратился я к синицам и воронам, что собрались на ветвях, наблюдая за представлением. – Следите за этими двумя балбесами, и если подпробуют рыпнуться куда‑нибудь, так сразу в глаза клюйте и кусайте. Я пойду позову подмогу, чтобы из забрали отсюда и увезли к чертовой бабушке.

Птицы загалдели вразнобой, а самая крупная ворона важно перелетела на нижнюю ветку, поближе к связанным, и уставилась на бугая черным глазом.

Так, караул выставлен. Теперь надо как‑то побыстрее добраться до дома.

Я подобрал автомат, закинул ремень на плечо и побрел в сторону бункера. Шел тяжело, ботинки проваливались в сугробы, и каждый шаг отдавался тупым гулом в затылке. Горло саднило так, что я старался дышать носом, мелко и неглубоко. Морозный воздух все равно находил дорогу и царапал трахею наждачкой.

Дорогу я выбирал по старой памяти, вдоль просеки, где наст держал крепче. Лес стоял тихий, умиротворенный, точно и не было четверть часа назад ни стрельбы, ни визга. Только мои следы да редкий скрип сосен на ветру. Я шел и прикидывал, сколько эта парочка тут промышляла. Судя по тропке, что они натоптали к своим силкам, недели две, не меньше. И ведь под самым носом у дозорного устроились, наглецы. Хотя чего удивляться – я в последнее время больше по каравану да по Разлому бегал, чем родные квадраты обходил. Вот и результат.

Бункер вырос из‑за деревьев серым горбом. Я ввалился внутрь, стянул перчатки зубами и первым делом присосался к фляге с водой. Глотать было больно, зато полегчало. Потом снял с крючка гарнитуру ретранслятора, нацепил наушники, подтянул микрофон к губам и щелкнул тумблером. В ушах зашуршал эфир.

– Диспетчерская, прием, – просипел я и прокашлялся, морщась от рези. – Говорит дозорный егерь РИ‑И‑ноль‑ноль‑три‑четыре‑семь‑восемь‑Б, Багрицкий Егор Дмитриевич.

– Диспетчерская на связи, слышу вас, Багрицкий, – отозвался в наушниках ровный мужской голос. – Докладывайте.

– Задержаны два нарушителя, браконьеры. Промышляли пушного зверя в моем секторе. Оба обезврежены и связаны. Запрашиваю наряд, чтобы упаковать их и вывезти. Жду у своего бункера, наряд встречу и провожу к месту.

– Принято, Багрицкий. Высылаю наряд, расчетное время прибытия около часа. Ожидайте у поста. Конец связи.

Я стянул наушники и повесил гарнитуру на крючок. Вот теперь точно все. Осталось дождаться служивых, отвести их к просеке, сдать голубчиков под протокол и заняться наконец собой. Горячего чаю с медом – вот чего требовал организм. И тишины часа на три.