Камарадас (СИ), стр. 9

Я проснулся, когда самолёт коснулся полосы. Приземление было неожиданно мягким. Протерев глаза, я посмотрел в маленький иллюминатор и увидел лишь плотную серую дымку и смутные очертания пальм. Это был Менонге — последний относительно спокойный аэродром перед фронтом. Едва Ан-12 зарулил на стоянку, рампа начала опускаться. Двигатели ещё продолжали работать, а нас уже торопили наружу.

— Быстрее! Не задерживаемся!

Мы буквально выбежали из грузового отсека. На бетоне царила привычная для прифронтового аэродрома суета. Грузовики подвозили боеприпасы, техники возились возле самолётов, неподалёку стояли несколько транспортных Ан-26, а дальше, на отдельной площадке, вращали винтами Ми-8. Именно они должны были доставить нас к конечной точке нашего путешествия. Нас торопили не зря. Причина такой спешки была понятна без дополнительных объяснений. Рассвет уже начинался, но над землёй ещё лежал плотный туман. Пока он держался, вертолёты могли сравнительно безопасно пройти к Куито-Куанавале. Часам к восьми солнце быстро его съест, видимость станет почти идеальной, а вместе с ней возрастут и шансы попасть под огонь южноафриканской артиллерии или встретиться с авиацией противника. Задача экипажей была предельно простой: успеть доставить подкрепление, забрать раненых и уйти обратно раньше, чем закончится это короткое преимущество.

Мы побежали к вертолетам. Ми-8, на котором предстояло лететь нашей группе выглядел далеко не новым. На бортах виднелись следы многочисленных ремонтов, кое-где свежая краска резко отличалась от выгоревшей заводской, а возле грузовой двери я заметил несколько аккуратно заделанных пробоин. Пока мы занимали места вдоль бортов, в кабине о чём-то оживлённо спорили пилоты.

— Да аккуратнее ты, мать твою… — донеслось оттуда на чистом русском языке.

Через секунду появился пилот — смуглый кубинец лет сорока. Увидев наше удивление, он только усмехнулся.

— Чего смотрите? В Союзе учился. В Кременчуге. Русский помню… особенно тот, которому инструкторы учили.

Из кабины тут же раздался ещё один голос:

— Хватит языком чесать! Закрывай дверь!

Эту фразу с лёгким африканским акцентом произнёс уже ангольский пилот. Заметив мою улыбку, кубинец негромко сказал:

— Здесь почти все лётчики через Советский Союз прошли. Поэтому и матерятся не хуже любого прапорщика. У нас экипаж смешанный, я португальского не знаю, Висенто испанского, вот на русском и разговариваем.

Винты лениво вращались, разгоняя влажный предрассветный воздух, а чуть в стороне стояли два Ми-25. Их хищные силуэты даже в сумерках выглядели внушительно. Тяжёлые ударные машины, созданные в Советском Союзе, давно стали для ангольской армии едва ли не главным аргументом в любом серьёзном бою. Они сопровождали транспортные вертолёты, прикрывали колонны, охотились за отрядами УНИТА и, если требовалось, могли за несколько минут превратить в дымящийся металлолом целую батарею или укреплённый лагерь.

Погрузка заняла считанные минуты. Наш Ми-8 оторвался от земли почти одновременно с остальными машинами, и вскоре небольшая группа легла на курс. Четыре транспортника растянулись колонной, а ударные Ми-25 заняли позиции по бокам, периодически уходя немного вперёд или в стороны, словно прочёсывая местность.

Летели низко. Иногда казалось, что шасси вот-вот заденут верхушки деревьев. Под нами бесконечной зелёной волной тянулся буш, разрезанный редкими извилистыми речками, заболоченными низинами и едва заметными грунтовыми дорогами. С такой высоты невозможно было понять, где заканчивается одна роща и начинается другая. Если где-то внизу сейчас сидела засада УНИТА с переносным зенитным комплексом или крупнокалиберным пулемётом, заметить её было практически невозможно.

В кабине никто не разговаривал. Гул двигателей забивал любые слова, а лица сидевших рядом людей становились всё серьёзнее. Даже Мигель перестал озираться по сторонам и теперь молча смотрел в иллюминатор. Чем дальше мы уходили на юг, тем заметнее становились следы войны. Попадались выгоревшие участки буша, разрушенные деревни, взорванные мосты, возле которых темнели остовы сгоревших грузовиков и бронетранспортёров. Несколько раз я различал длинные извилистые траншеи, замаскированные позиции и свежие воронки от тяжёлых снарядов.

Минут через сорок впереди показалась широкая река, а за ней — Куито-Куанавале.

Даже с воздуха было видно, что этот маленький городок давно живёт под непрерывными обстрелами. Над горизонтом висела дымка от многочисленных пожаров, местами поднимались тонкие столбы чёрного дыма, а вокруг аэродрома земля казалась испещрённой тысячами тёмных пятен.

Наши вертолёты начали снижение. Когда Ми-8 завис над полосой, я окончательно понял, почему пилоты так спешили. От аэродрома осталось одно название. Бетон был разбит авиабомбами и артиллерией, по краям взлётной полосы зияли глубокие воронки, несколько уничтоженных самолётов так и остались стоять там, где их застала очередная бомбёжка. У одного Ан-26 отсутствовало крыло, другой выгорел почти полностью, превратившись в закопчённый металлический каркас.

Пилоты даже не пытались искать удобное место. Машина коснулась земли и тут же раздался крик пилота.

— Быстро! Пошли! Пошли!

Мы выпрыгнули наружу, пригибаясь под бешено колотящими лопастями несущего винта. В лицо сразу ударил запах горелого керосина, пыли, сырой земли и чего-то ещё, хорошо знакомого каждому, кто хоть раз бывал на настоящей войне, — запаха сгоревшей взрывчатки от недавних взрывов. Вертолёт за нашей спиной уже снова начал набирать обороты, готовясь забрать раненых и как можно скорее уйти обратно, пока утренний туман ещё скрывал аэродром от чужих глаз.

Едва мы отбежали от вертолёта на безопасное расстояние, как из-за наспех сложенного бруствера показалась группа встречающих. Впереди шёл ангольский полковник с автоматом через плечо. Несмотря на высокое звание, выглядел он скорее, как обычный полевой командир. Выцветшая форма была покрыта красной пылью, рукав на локте зашит, лицо осунувшееся. Следом за ним шагали несколько офицеров ФАПЛА и трое советских советников. По ним сразу было видно, что живут они здесь уже давно. Такая же выгоревшая форма без знаков различия, запылённые берцы, автоматы, усталые лица и спокойные движения людей, которые давно перестали обращать внимание на разрывы.

Один из советников пожал руку Морозову.

— Добрались без приключений?

— Пока да.

— Тогда не стоим. Минут через сорок туман закончиться.

Никаких приветственных речей, представлений и прочих формальностей не последовало. Здесь ценили совсем другое — время.

Мы быстрым шагом покинули территорию аэродрома. Только теперь я понял, насколько близко проходит линия фронта. До города было всего несколько сотен метров, но почти каждое капитальное строение оказалось либо разрушено, либо превращено в огневую точку. Окна были заложены мешками с песком, повсюду тянулись траншеи и ходы сообщения. Даже между отдельными зданиями люди передвигались не по улице, а короткими перебежками или по выкопанным ходам.

Земля вокруг была буквально перепахана снарядами и авиабомбами. Свежие воронки попадались через каждые несколько метров, а кое-где прямо из красной глины торчали осколки и хвостовики мин. Всё это выглядело настолько привычным для местных, что никто из них даже не обращал на это внимания, в отличии от нас, вновь прибывших. Мне это всё напоминало какой-то марсианский пейзаж.

Советник, шедший рядом с Морозовым, негромко сказал:

— Сейчас все в укрытие. В восемь часам юаровцы обычно начинают работать из гаубиц. Пунктуальные гады, почти как фрицы. У них тут где-то корректировщики ползают, не можем выловить уродов. Хорошо, что вы прибыли, может у вас получиться…

Морозов молча кивнул, а я подумал, что охота на диверсионные группы и корректировщиков противника будет совсем не простая. Местность вокруг отличалась от Афганских гор, в которых мы привыкли работать, так же, как велосипед от танка.