Камарадас (СИ), стр. 14

— Теперь остаётся только ждать, — негромко сказал он.

Я посмотрел туда, где совсем недавно скрылись ангольцы. Самым тяжёлым в разведке иногда оказывался не сам выход, а именно ожидание. Когда уже ничего не можешь изменить, а каждый час понимаешь, что где-то впереди люди идут по маршруту, который ты сам для них нарисовал на карте. От этой мысли становилось не по себе гораздо сильнее, чем от любого артиллерийского обстрела.

Глава 7

Ночь прошла тревожно. Мы почти не уходили с переднего края, по очереди наблюдая за нейтральной полосой. Несколько раз юаровцы освещали местность осветительными минами, затем открывали беспокоящий огонь из крупнокалиберных пулемётов, но всё это происходило значительно южнее участка, через который уходила группа Жулиана. Ни беспорядочной стрельбы, ни сигнальных ракет в нашем секторе не было. Рация тоже молчала. Для разведчиков это считалось хорошим признаком. Если никто не просил помощи и не выходил в эфир, значит, скорее всего, всё шло по плану.

Лишь когда начало светать, Морозов наконец опустил бинокль и махнул мне рукой:

— Прошли.

Я согласно кивнул. Конечно, это ничего не гарантировало. Впереди у ангольцев были ещё десятки километров вражеской территории, но самый опасный участок они, похоже, всё-таки преодолели.

Ждать сложа руки никто не собирался. Пока группа уходила всё дальше в тыл, мы продолжали каждую ночь выходить за передний край в сопровождении бойцов местной разведроты. Теперь нас интересовали уже не только проходы через минные поля, но и запасные маршруты отхода. Если Жулиану придётся возвращаться с противником на хвосте, у него должно быть несколько вариантов. Морозов заново проверял каждую ложбину, каждый пересохший ручей и каждую полосу густого кустарника, где можно было укрыться днём.

Во время одного из таких выходов один из сопровождавших нас ангольцев неожиданно поднял руку, заставляя нас остановиться. Метрах в двадцати впереди, возле перевёрнутого и сгоревшего остова бронетранспортера, в высокой траве лежало человеческое тело. И всё бы ничего, тел вокруг лежало столько, что хватит на хорошее кладбище, мы уже давно не обращали на них внимание, но это тело было необычное — тело белого человека.

Подошли осторожно, внимательно осматривая землю перед собой. Погибшим оказался офицер армии ЮАР. Судя по всему, его выбросило из броневика разрывом крупнокалиберного снаряда, до того, как тот загорелся. Внешне тело было почти целое, если не считать неестественно вывернутой левой ноги и раздробленной головы. Офицер погиб от фугасного воздействия взрыва, не получив ни одного осколка, от чего форма почти не пострадала. От взрыва не пострадала, но её сильно досталось от самого владельца, точнее от того, что от него осталось. На плече сохранились знаки различия, на ногах были хорошие десантные ботинки, а рядом валялся южноафриканский автомат R4 с треснувшим прикладом. Погиб офицер дней десять назад, судя по состоянию тела, и от падальщиков его спасло скорее всего то, что местность вокруг была вообще не пригодна для жизни кого-то крупнее мыши или змеи, да и запах гари вокруг стоял такой, что почти перебивал запах гниющей плоти.

Морозов несколько секунд молча рассматривал погибшего.

— Документы ищи. И форму снимайте, — спокойно сказал он.

— Нахрен нам форма Олег? — Удивился я — Во-первых она вся в мазуте, а во-вторых в ней труп разложился. Целой её не снять как не старайся, да и вообще, такое ничем не отстирать.

— Да она мне и не нужна целой — отмахнулся Морозов — Мне нужно иметь образец, чтобы восстановить из имеющихся запасов если что. Видишь какая она странная? Я такую не видел. Срезайте её ножами к херам собачим, только аккуратно, точнее вспарывайте по швам, чтобы сохранить целыми передние панели, карманы, знаки отличия и лекала для последующего копирования. Но вначале документы и жетон. Судя по всему, этого чудика не нашли, потому что посчитали сгоревшим в броневике, так что личные вещи должны быть при нем. Нужно изучить.

— Ну может она и редкая конечно, но не уникальная. — Я ещё раз внимательно осмотрел форму погибшего — Нам ещё в Союзе фотографии показывали, ты просто видимо не запомнил. Да и то, такую редко в качестве трофеев берут, только потому, что эта форма батальона «Буффало». Они обычно на передовой не воюют. Это контрдиверсионное подразделение, они обычно по собственному тылу шастают, кого-то на вроде нас ловят. Чего его на передовую понесло, не понятно. Ну а найти такую или из ангольских запасов восстановить, думаю всё равно не получиться, уж очень редкий камуфляж. Заменить её обычной советской или ангольской тканью невозможно, с этой разве что фурнитуру получиться сохранить.

— Ну вот и выясним, получиться или нет. — Упрямо сжал губы Морозов — Срезайте.

Этим не благодарным делом занялись разведчики разведроты. Только я вначале быстро обыскали карманы, задержав дыхание на столько, на сколько это возможно. Смесь испарений, запаха гари на тридцатиградусной жаре и газов запущенного гниения создавали удушливый, едкий запах. Без армейского противогаза, работать у земли в течение долгого времени было физически невозможно — любой вдох вызывал мгновенный рвотный рефлекс.

В нагрудном кармане лежал офицерский жетон, удостоверение личности в водонепроницаемом чехле, карта района с нанесёнными карандашом отметками и небольшой блокнот. От блокнота и карты почти ничего не осталось, они превратились в пропитанные трупными жидкостями комки грязи, а вот жетон и удостоверение уцелели. Всё это тут же было спрятано в герметичный целлофановый пакет, чтобы хоть немного избавиться от вони.

Пока ангольцы, меняясь каждые тридцать секунд срезали форму с офицера, Морозов внимательно изучал знаки различия.

— Лейтенант. Не штабной. Удачно мы его нашли.

Что удачного в находке разлагающегося трупа, я так и не понял до конца, но с Олегом спорить не стал. Форма для использования не годилась, личные записи и карты утеряны, а удостоверение и жетон воняют так, что мы их даже сразу посмотреть не смогли.

Закончив, мы тщательно замаскировали тело высокой травой. Не из жалости и не из уважения к погибшему. Просто не хотелось оставлять следов своего присутствия. В окопы мы вернулись уже перед рассветом.

Вот только долго отдыхать нам не пришлось. Ближе к полудню над позициями снова появились южноафриканские корректировщики, а спустя несколько минут начался мощный артиллерийский налёт. G-5 били методично, перенося огонь всё ближе к переднему краю. Тяжёлые снаряды рвали траншеи, выворачивали брёвна перекрытий и засыпали окопы красной землёй. Ещё до окончания обстрела наблюдатели заметили движение пехоты. На этот раз противник решил атаковать всерьёз.

Из-за дыма и поднятой взрывами пыли сначала показались цепи бойцов УНИТА, а затем справа мелькнули силуэты бронетранспортёров и танков.

— Ocupem seus lugares! — раздались истошный крики вдоль траншей.

Ангольские солдаты стали покидать укрытия и бросились к своим огневым позициям. В этот раз в бою пришлось поучаствовать и нам с Морозовым. Бойцы УНИТА шли лавой, и было их не меньше нескольких сотен, при поддержке бронетехники. Я без лишних слов перебрался к ближайшей пулемётной позиции. Расчёт ПКМ понёс потери ещё во время обстрела. Один боец был убит, второго тяжело контузило. Пулемёт лежал рядом, присыпанный землёй. Я быстро стряхнул с него глину, передёрнул затвор, поднял крышку и проверил ленту.

— Работает, — бросил я больше сам себе, чем оглушённому ангольцу, помогавшему подтаскивать боеприпасы.

Когда первые фигуры противника приблизились на расстояние уверенного огня, я нажал на спуск. ПКМ привычно задрожал в руках, длинная очередь легла перед наступавшими, затем медленно пошла вдоль всей цепи. Несколько человек сразу упали, остальные бросились искать укрытие среди воронок. Рядом почти одновременно заработали остальные пулемёты, загрохотали автоматы, хлопнули выстрелы РПГ. Над головой с визгом пронеслись реактивные гранаты, а спустя несколько минут кубинская артиллерия открыла заградительный огонь буквально в нескольких сотнях метров перед нашими позициями, отрезая атакующих от подходивших резервов. Атака только начиналась, и было ясно, что сегодняшний день окажется намного тяжелее предыдущих.