Сталинград (СИ), стр. 7

Прямая над целью — это смерть. Сошников шёл прямой через развилку.

А потом сделал второе — то, что делает зелёный, когда теряется: решил, что раз ведущего нет, а цель ещё дымит, надо доработать. Пришёл — отстреляйся. Он довернул на повторный заход. Один. Без ведущего. На счетверёнки, которые его уже взяли.

Трассы пошли к нему снизу — двадцать миллиметров, с двух точек, частым пунктиром. Потянулись к его машине, обходя, нащупывая, забирая поправку, и следующая очередь ложилась уже в него.

Сзади в эфир вошёл Ковальчук — он со своего места держал Сошникова раньше и ниже, чем я с боевого курса:

— Командир, зелёный один под счетверёнкой, справа внизу!

Командовать длинно было некогда, и принимает ли Сошников эфир, я не знал. Я свалил семёрку вниз и вбок — не закрыть его собой, на это не было ни времени, ни смысла, а так, чтобы он поймал меня глазами: рядом, ниже, уходящим под балку. Качнул крыльями, раз и другой, резко: за мной. И в эфир, коротко, на случай, если принимает:

— Сошников, повтор отставить! За мной, вниз, под балку! Бросай!

Эфир он, может, и не разобрал. Но крылья поймал. Бросил свой повтор, свалился за мной, вниз, к земле, под обрез балки, куда счетверёнки уже не доставали, — и трассы остались выше, там, где он был секунду назад. Я провёл его над самой балкой, под обрез, и держал перед его носом свою машину, пока он не выровнялся.

— Морозов, прими ведомого. Он внизу, под балкой, со мной.

— Принял. Вижу, — пришло от Морозова, ровно.

— Сошников. Морозов справа, выше. К нему. И больше от него ни на метр.

— Есть. — Голос сорванный, чужой, но команду он выполнил: пополз вверх и вправо, к Морозову, пристроился, держась за его крыло, как держатся в темноте за поручень. Пара снова стала парой — не крепкой, на одной воле, но стала.

Я набрал высоту, стянул группу в кучу и пересчитал по бортам. Шесть. Все шесть. Зелёный был жив — не потому, что не ошибся, а потому, что ошибся там, где успели вытащить.

Тридцать семь за балкой проводила нас ещё парой разрывов, на выходе, высоко и без вреда. Я повёл шесть на курс девяносто, к Конной, низко, под мёртвым углом тяжёлой позиции, и всю дорогу домой держал Сошникова в поле зрения, как свою недоделанную работу. Шёл он как привязанный, в полуметре от Морозова, не отставая ни на корпус: наелся одиночества на сегодня досыта.

Сели в седьмом часу. Машину Сошникова техники обошли первой. Прошли ладонями по плоскостям, по хвосту — и нашли две дыры: по правому стабилизатору, двадцать миллиметров, по касательной, не в управление. Две. Зелёный с первого боя привозит либо решето, либо ни царапины, и по этому читается, как он летал; Сошников привёз две — был в огне, но не лез в него лишнего. Свои первые две дырки он привёз. Мог привезти их в мотор, или в кабину, или не привезти ничего — потому что некому было бы привозить.

Сам он стоял у крыла, ещё в шлемофоне, и не снимал его — забыл. Мотор за его спиной остывал, потрескивая, тянуло горячим маслом и гарью с плоскостей. Руки висели, пальцы мелко ходили, и он этого не замечал; ремень шлемофона он расстегнул и застегнул снова, не глядя, потом ещё раз — без надобности, просто пальцам нужно было за что-то взяться. Я дал ему постоять так с минуту, пока отпустит: разбор по горячему хорош, по трясущемуся — нет.

Разбор я делал у его машины, пока он сам всё помнил.

Кричать я не стал. Кричать на зелёного после первого боя — отучить его летать, а не научить. Я подобрал прутик и начертил на песке развилку, дым, две дуги — свою и Морозова. Сошников присел на корточки рядом, глядел на песок, как глядят на карту, по которой только что прошли вживую, узнавая каждую линию.

— Вот ты. Вот Морозов. Он отвалил сюда. — Я провёл его дугу. — Ты должен был сюда же, за ним. Куда пошёл ты?

— Сюда. — Он ткнул в прямую через развилку. — Потерял его в дыму. Думал, он впереди.

— Впереди был не Морозов. Впереди была счетверёнка. Дым ведущего от тебя не прячет — он прячет тебя от ведущего. А от земли тебя не прячет ничуть: снизу ты в нём как на ладони. Потерял в дыму — что делаешь?

— Ищу цель… — Он осёкся. — Ищу ведущего.

— Ведущего. Цель за тебя добьют. Тебя — нет. — Я стёр развилку ладонью. — И второе. На повтор один не ходят. Никогда. Один над целью — ты не штурмовик, ты мишень, и расчёт внизу тебе только спасибо скажет. Сегодня тебя вытащили. Запомни, как это было, — чтоб завтра вытащить себя самому.

Он глядел на стёртый песок, на то место, где была развилка, и губы его шевелились — повторял про себя. Не оправдывался — это я ему зачёл. Оправдывался бы — было бы хуже.

Морозов слушал у крыла, не встревая, потом сказал одно, своё, без зла:

— В дыму держись моего крыла, не глаз. Глаза врут. Крыло — нет.

Это было лучше всего, что сказал я. Я отпустил их обоих.

Сошников отошёл к машине не сразу — постоял ещё над стёртым песком, где я рисовал прутиком развилку, будто заучивал её наизусть. Прутик он так и держал в руке, не заметив, что взял; потом сунул в карман гимнастёрки, как берут на память то, что объяснить себе ещё не умеют. Позже, уже от штаба, я видел, как он на ходу тронул этот карман ладонью — проверил, на месте ли, и не вынул. Завтра ему снова идти. Положит он сегодняшнее в руки или нет — этого ни наряд, ни разбор за него не сделают.

Вечером я открыл наряд на завтра. Под пятью обстрелянными бортами вписал шестым Сошникова — снова к Морозову, снова ведомым. Не потому, что был готов; готов он не был. А потому, что иначе готовым не станет: его доводят в воздухе, не на земле. Других зелёных у меня не было, а пары держать было надо.

На этой строке — «Морозов — Сошников» — я задержался дольше, чем задерживаются на строке наряда. Завтра Трофимов снова заговорит о переводе и снова будет прав в каждой своей цифре. А у меня против его правоты будет стоять вот это: зелёный, которого сегодня вытащили в воздухе руками, потому что в воздухе рядом был тот, кто умеет вытаскивать. Не в наряде это делается. Эту строку я завтра ему и положу — не вместо ответа, а вместо доводов.

Глава 5

«Карта и кабина»

Назавтра после первого вылета с Сошниковым — на третий день после Россошки — я снова поднял шесть: ту же заявку с земли, тот же северный фас, и снова с зелёным в группе.

Цель дали лёгкую, насколько лёгкой бывает цель на этом участке: миномётная точка у дорожной развилки, по заявке пехоты. Не узел, не батарея — но развилку немец прикрыл парой двадцаток, и над ней всё равно надо было повисеть, отработать и уйти, не подставив бока. Я повёл тем же составом, каким взлетал вчера: с Захаровым, Гладков с Бабенко, Морозов с Сошниковым третьей парой. Других у меня не было. Панин стоял безлошадный, Сёмин пеший — шесть бортов на заявку были всё, что я мог поднять.

Сошников держался лучше вчерашнего. Разбор у стёртого песка лёг ему хоть куда-то: он не лез вперёд, держал Морозова крылом, повторял за ним отрыв и сбор. Но держался он ещё на воле, не на навыке — я видел это по тому, как он шёл: чуть зажато, чуть с запозданием, всё время оглядываясь на ведущего, будто боялся снова потерять его, как потерял вчера в дыму.

Над развилкой я повёл круг короткий, в три захода, без вчерашней долготы: цель того не стоила, а каждый лишний виток над двадцатками я теперь считал отдельно. Я навёл на тёмное пятно у обочины, где угадывалась плита миномёта, и пустил эрэсы залпом; следом дал из пушек короткой, на одном дыхании, и под носом встала пыль и щепа от разбитых повозок. Пахнуло жжёным порохом, под крылом провернулся опрокинутый передок и брошенный у самой развилки ствол. Первая пара отработала, вторая добила. Морозова с зелёным я снова пустил последними, по краю, по уже подбитому, и снова держал их в глазу всю дугу — не цель, не свой выход, а их.

Двадцатки потянулись по кругу, как тянутся всегда. На отвороте по Сошникову прошла очередь — близко, веером, перед самым носом, так что машину его тряхнуло воздухом разрывов. Я увидел, как его на долю секунды потянуло на прямую — туда же, куда вчера, прочь от ведущего. И как он вжал машину обратно в дугу Морозова, не дав себе уйти. Михаил сзади доложил: зелёный держится, идёт ровно. Морозов в эфир не сказал ничего; ему и не надо было.