Ангельская мельница (ЛП), стр. 20
На Хогарта нахлынули воспоминания. Настоящие или нет — кадры были шокирующими. Он словно видел перед собой человека-змею, женщину с крошечной головой и живой торс, который без рук и ног пытался закурить сигарету.
— Тод Браунинг умер одиноким алкоголиком от рака. Он уже не узнал, что через шестьдесят лет после выхода его фильм назовут шедевром. Он далеко опередил свое время. Как и Альберт Гоген.
— Почему они переписывались?
Мадлен отодвинула несколько палитр и вытащила кожаную, забрызганную пятнами папку.
— Браунинга интересовала работа Гогена как ученого. Врач, можно сказать, был при Браунинге медицинским консультантом во время съемок. Некоторые из…
Она сделала паузу.
— …пациентов Гогена присутствуют в черновом варианте фильма. Однако перед премьерой Браунинг вырезал эти сцены, когда понял: Гоген — безумец, и именно он виноват в том, что его пациенты выглядели так, как выглядели.
Хогарт взглянул на картины. Тем временем Мадлен раскрыла папку. Внутри лежали несколько исписанных от руки листов.
Хогарт шагнул ближе.
— Это же не…
— Да. Письма Браунинга за 1929–1931 годы.
Хогарт провел пальцем по пожелтевшей, ломкой бумаге. На подписи Браунинга он замер. У него перехватило дыхание. Невероятно. Такое сокровище валялось здесь просто так, среди палитр и холстов. Достаточно было опрокинуть стакан воды — и документы стали бы нечитаемыми.
— Ты ведь не купила эти письма на блошином рынке?
— У приятеля-художника из Загреба. Не могу сказать, откуда они взялись у него. Во время поездок в Белград и Бухарест, в румынский портовый город Джурджу и в Варну, в Болгарии, я многое повидала. Тогда я больше узнала о своих подлинных интересах. Тогда же окончательно сложилась моя манера письма.
Она огляделась.
— Мне понадобилось все это время, чтобы вынести это из головы на холст.
Сколько же времени понадобится ему, чтобы вытравить эти картины из собственной головы?
Они долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Эротическое напряжение, которое еще недавно, в хижине, он чувствовал между ними, исчезло, уступив место болезненному, мертвящему ощущению.
— Это не твой мир, правда? — наконец спросила Мадлен.
Он покачал головой.
— Если не считать автографа — нет.
— Пока я пишу этот цикл, я хочу оставить его у себя. Потом сможешь забрать.
Хогарт кивнул. При нынешнем состоянии Мадлен это могло растянуться на годы.
— Все еще голоден? — спросила она.
— После таких картин?
Она улыбнулась.
— Пойдем наверх. Там тебе наверняка понравится больше.
Она оставила керосиновые лампы гореть и пошла через мастерскую. Хогарт последовал за ней к двери, за которой узкая длинная лестница вела на верхний этаж.
Что касалось жилой части, Мадлен не преувеличила. Комнаты выглядели уютно, как горница в бревенчатой избе. Торшеры, приглушенные точечные светильники на потолке, паркетный пол с толстым ковром, деревянные комоды и уголок для чтения с книжными полками и креслом-качалкой создавали обжитую атмосферу.
Через середину комнаты проходила деревянная конструкция, некогда приводившая в движение мельничный жернов. Теперь отверстие в потолке служило дымоходом для открытого камина.
Мадлен развела огонь. Потом выскользнула из туфель на каблуках и стянула похожую на тунику накидку. Небрежно уронила ее на пол и босиком скрылась на кухне.
Хогарт бросил пиджак на спинку стула. Выудил из карманов ключи от машины, мобильный, зажигалку и сигареты и сдвинул все вместе на стеклянной столешнице журнального столика. Старая привычка.
Затем он огляделся. На полке стояли книги Горького, Чехова и Солженицына; конечно, не обошлось и без классиков — Толстого и Достоевского. Между ними выделялись тома Ибсена и Кьеркегора, хотя к остальной библиотеке они, в сущности, не очень подходили.
Не осталась ли эта литература еще от отца Мадлен? Или она и правда сама читала эти кирпичи?
Он услышал, как открылась и закрылась дверца холодильника. Через мгновение вернулась Мадлен: в одной руке — бутылка игристого и два бокала, другой она придерживала поднос с бутербродами.
— Они со вчерашнего вернисажа остались. Тебя не смущает?
— Нисколько. Если только там нет креветок.
— Вот уж повезло, — поддразнила она. — Их вчера все съели.
Они устроились на диване, и Мадлен поставила поднос себе на колени.
— Сыровяленая ветчина, сырные кубики и виноград — bon appétit.
Ее взгляд упал на пачку «Stuyvesant».
— Я думала, ты не куришь.
— Только в экстренных случаях.
— Да уж, парень, ты обо всем подумал.
Он откупорил бутылку, и они принялись за бутерброды. Между делом Мадлен взяла пульт, включила стереосистему и поставила диск.
— «Шаде», — заметил Хогарт.
Мадлен усмехнулась.
— Этот мужчина знает толк. Ее «Love Deluxe» мне нравится больше всего.
— А я думал, ты скорее по Мэрилину Мэнсону.
Вместо ответа она прибавила звук.
Хогарт слушал мягкие, чувственные фортепианные переливы и неповторимый голос Шаде. Говорят, под эти песни было зачато больше детей, чем под любую другую музыку. На мгновение он вспомнил картины, стоявшие этажом ниже на мольбертах. Какой контраст.
Мадлен была не просто разносторонней — она была глубоко противоречивой женщиной, и Хогарт никак не мог ее разгадать.
Вдруг она придвинулась ближе, неожиданно подтянула юбку выше бедер и села на него верхом.
— Упс! — хихикнула она, заметив, что расплескала немного игристого из бокала.
Мадлен сжала бедра и двинула тазом; юбка поползла еще выше. Хогарт увидел ее белые бедра.
— Ты, кажется, не любишь, когда на тебя давят? — спросила она с притворно угрожающей ноткой.
Вместо ответа он нежно провел ладонями по ее коже. Ноги у нее были мягкие и теплые. На бедрах он нащупал тугую тесемку стрингов и поддел ее пальцами.
— О… — Она снова хихикнула. — Вижу, тебе нравится.
Она прижалась лобком к выпуклости на его брюках.
Хогарт почувствовал, как кровь приливает к паху. Член не переставал пульсировать.
Мадлен наклонилась к нему.
— Как это делает самец богомола? — прошептала она ему на ухо.
— Что?
Он попытался приподняться, но она прижала его обратно.
— Медленно… о-очень медленно, — выдохнула она. — Если он слишком напорист или двигается слишком быстро, самка его сожрет. Примет за добычу.
И снова — эта коварная смесь эротики, похоти и смерти.
Хогарт невольно убрал руки с ее бедер.
— Что с тобой?
— Я…
Внезапно она рванулась вперед и втиснула ему язык в рот. Он ударился затылком о стену. На полке над ним опрокинулись несколько фоторамок; одна с грохотом упала на пол. Хогарт покосился в сторону.
Мадлен отстранилась.
— Да что с тобой, черт возьми? — спросила она, заметив, что он смотрит на фотографию на полу.
— Это Линда? — Он указал на снимок. — Тогда у нее волосы были длиннее.
— Что? — выкрикнула она, слезая с него и отодвигаясь на расстояние вытянутой руки. — У тебя редкий талант портить романтический вечер.
— Что я сделал не так?
— Что ты сделал не так? — Она сорвалась на крик. — Я ставлю Шаде, а ты спрашиваешь меня об этой самовлюбленной корове? «Тогда у нее волосы были длиннее», — передразнила она его.
Хогарт почувствовал, как от злости напряглись жилы на шее.
— Да оставь ты эту проклятую фотографию на полу. Она тебе мешает?
Мадлен схватила бокал и вылила остатки игристого на рамку. Не хватало еще, чтобы она швырнула следом сам бокал.
— Возьми себя в руки, — пробормотал он.
— Это я должна взять себя в руки?
— Господи, это всего лишь фотография. Она все-таки твоя сестра. Я думал…
— Плохо думал!
Она впилась в него острым взглядом.
— Ладно, я тебе кое-что скажу.
Мадлен стянула юбку на колени.
— Все всегда крутится вокруг нее.
— Нам не обязательно снова говорить о Линде, — попытался он ее успокоить.