Чужая траектория (СИ), стр. 72

Узел держался. Демпферный узел тракта стоял на оснастке с прошлой недели, и снять его по графику собирались не завтра и не послезавтра, потому что машину пока не звали в сборку. Это и было всё, чего Аркадий искал: не разрешения, не подписи, а часа, в который железо ещё на стенде, а стенд на этот час свободен. За перегородкой кто-то вёл прогон по нижнему тракту, на тех частотах, где раскачки не ждут; ровный механический звук уходил в стену и не мешал думать.

К Лагутину он второй раз не пошёл бы. С тем же листом, с тем же переносом тот ответит то же, что в субботу, и опять по делу: срок держит он, и по сроку над ним никого. Но теперь за Аркадием стоял Черток. В понедельник тот обвёл карандашом цифру запаса на его расчёте и поставил условие: принесёшь отказ, снятый прибором, а не выведенный пером, — подопру. А за Чертоком был вес, против которого лагутинский срок уже не довод. Считать надо было не у грани, а под гранью; у грани снова скажут «запас», и будут правы. Но снять это число можно было только здесь, на стенде, который держал Лагутин. Спорить было пусто. Оставалось другое: не ломать чужую очередь, а сыскать в ней зазор, куда можно втиснуться боком, не сдвинув ни единой чужой даты.

Зазор, похоже, был. Чужой прогон по смежному тракту с пятницы сполз: что-то у них не сошлось на сборке оснастки, и ночное окно осталось пустым, никем не занятым. Час, может, и больше; ночь целиком, если повезёт. Снять одну точку, ту, где полоса садится к самой грани, хватило бы и часа. Не всю характеристику, как и говорил Черток, а одну точку под гранью, и вопрос закрыт в обе стороны. Перенос свой Аркадий считал линейным и сам же знал его слабину: у самого края диапазона тот мог соврать, и соврать опасно. Стенд эту слабину снимал. Перо не переносит, оно меряет.

За точку эту он держался не из упрямства. На прежней машине разница в массе и подвеске уже разводила частоты, и полоса уходила вниз; здесь её свели одним прочерком, будто узел остался тот же под другой ступенью, а он остался прежний. Будь его воля, Аркадий стенда бы и не трогал, поверил бы расчёту и спал бы спокойно. Но веры тут не спрашивали, спрашивали число, и он шёл за числом.

Диспетчер сидел в выгородке у входа, заполнял сменный журнал и глянул на Аркадия поверх барьерчика, не отрываясь от графы.

— По демпферному когда снимаете с оснастки? — Аркадий спросил буднично, как спрашивают по очереди, а не по одолжению.

— Как машину в сборку позовут, тогда и снимем. Покуда стоит.

— А то ночное окно, что с пятницы освободилось, ещё держится?

Диспетчер дописал графу, прежде чем ответить, и провёл по ней ногтем, сверяя.

— Пятничная сорвалась, верно. — Он не обещал и не закрывал, прикидывал своё: чья смена, кого ставить, хватит ли людей на съём. — Под кого спрашиваете?

— Под одну точку по своему узлу. Час, не больше.

— Час найдём, коли узел на месте. — Диспетчер вернулся к журналу. — Запишу карандашом, да твёрдо не обещаю. Стенд он такой: нынче пусто, завтра в три смены.

Аркадий поблагодарил и отошёл к щиту. Это был не обход графика, а зазор в нём, ровно тот, что оставил ему Черток: как добыть число, не ломая чужих сроков, ваша забота, не моя. Забота узкая, рисковая. Окно держалось на чужой сорванной пятнице, и стоило той сборке наладиться, как оно бы закрылось само собой. Брать точку пришлось бы ночью, одному, без съёмщиков, с одним стендовиком на возбудителе, и переписывать набело уже под утро, на свежую голову, какой к утру не бывает. Но другого края не было, а этот был; первый за всю зиму, за который можно взяться, не упираясь сразу в чужую правоту. Полгода он бился в стену то расчётом, то очередью, то чужим сроком, и стена была сплошная; а тут в ней нашлась трещина шириной в одну ночь.

Он ещё раз прошёл глазами строку со своим узлом. «Покуда стоит», сказал диспетчер, и в этом «покуда» лежало всё: окно держалось не на расчёте Аркадия и не на слове Чертока, а на том, что машину ещё не позвали в сборку. А звали её не отсюда и не им. От этого края надежда чуть холодела, но Аркадий отвёл холодок в сторону: на сегодня машина стояла, узел стоял, ночное окно стояло пустым. Завтра он придёт и возьмёт свою точку.

Вечером, дома, его едва не упустили. Зов догнал Аркадия уже на пороге комнаты.

— Ефремов! — крикнул сосед от дежурного столика, держа на отлёте трубку. — К телефону! Междугородний, Кострома вызывает!

Телефон в семейном общежитии был один на этаж, общий, на стене у дежурной. Аркадий прошёл к нему и взял у соседа трубку. Аппарат был чёрный, в облупленной эмали, с проводом в матерчатой оплётке; под стеклом столешницы держался отпечатанный на машинке и пожелтевший по краю список жильцов и правил пользования. Свет в коридоре стоял ровный, казённый, без всякого тепла, голая лампа под жестяным колпаком у потолка. Сосед отошёл, но недалеко: за стеной плакал чей-то ребёнок, двумя дверями дальше негромко спорили о деньгах до получки, и весь этаж был тут, на слуху. Светлана вышла из комнаты следом за мужем и стала рядом, у столика, не снимая накинутого на плечи платка.

В трубке шуршало, и дальний женский голос, телефонистка, говорил с кем-то не ему. Потом щёлкнуло, и тот же голос сказал ближе:

— Кострома, говорите.

И сразу, без зазора, ворвалась Ляля:

— Аркашка! Ну наконец-то, я уж думала, не дозовутся! Ты живой там? Я три дня заказывала, всё занято да занято, телефонистка уж меня по голосу узнаёт. Ты сегодня ел? А то мама говорит: он там себя голодом изведёт, а я говорю, мам, у него Светка, не изведёт. Как Светка? А вы когда приедете-то? У меня сессия на носу, а после каникулы, я думала, может, к вам выберусь, погляжу, как вы живёте.

Аркадий держал трубку и слушал. Вставить слово было некуда: она не оставляла пауз, заполняла их сама, перескакивала с одного на другое прежде, чем он успевал ответить на первое. Так она говорила всегда, сколько он её помнил по той чужой, доставшейся ему памяти: быстро, тепло, не дожидаясь. И всё-таки от её напора в гулком коридоре делалось теплее, будто кто открыл дверь из мороза в натопленную комнату.

— Ел, — он вставил в первый же просвет. — Светлана рядом, кланяется.

— Светка рядом? Дай ей, дай на минутку! — И, не дождавшись: — Светочка, привет! Ты его там корми, слышишь, он же забудет, сам не вспомнит, пока не свалится!

Светлана взяла трубку, и по лицу её прошло то тихое, что бывало, когда говорили из дома. Ответила коротко, тепло: что кормит, что приедут летом, что и сама ждёт не дождётся. С Лялей они сошлись в первую же встречу и держались друг за дружку через всю даль; сухой обычно голос у Светланы на этот раз был не сухим, и в уголке губ на миг сел тот след улыбки, который Аркадий знал наперечёт. Она вернула трубку.

— Аркаш, а у нас теперь больничные дни пошли, по отделениям водят! — Ляля уже неслась дальше. — И меня в хирургию определили, я ассистировала, по-настоящему, инструменты подавала! Сперва-то боялась, думала, упаду прямо там, а ничего, отстояла всю операцию, и в глазах не потемнело. Преподаватель после говорит: руки у тебя, говорит, верные, держишь спокойно. Я маме написала: в операционные сёстры пойду, мам, к самому столу! Она смеётся, говорит, лишь бы сама в обморок не падала. А ещё мама варенья наварила черноплодного, тебе банку отложила, ждёт оказии передать.

— Будешь, — Аркадий сказал это в её темп, чтоб не сбить. — Раз руки верные.

— А ещё… — она вдруг сбавила, чего за ней не водилось. — Тут один, ладно, потом расскажу. Не телефонный это разговор. Приедете — расскажу, тебе первому.

Линия просела, голос её утонул в треске и выплыл обратно уже на полуслове. И в этом коротком провале, под шорох чужого коридора, она прислушалась внимательнее, чем за весь разговор.

— Аркаш. Ты какой-то… усталый. И голос чужой. Случилось у вас чего?

Аркадий держал лицо, хотя видеть его она не могла. Сказать было нечего из того, что можно сказать; а то, чего нельзя, в трубку не лезло и подавно. Год выходил тяжёлый, и всё тяжёлое в нём было такого свойства, что родной сестре в Кострому его не перескажешь и за час, не то что за оплаченные три минуты.