Чужая траектория (СИ), стр. 67

Он перечёл, что вышло. Две строки, чужая и своя, поставленные впритык, и между ними — весь завтрашний спор, свёрнутый пока в полтора десятка слов. На бумаге спор был тих и убористо ясен. Лист можно было сложить вчетверо и носить при себе, доставать и класть на стол перед кем понадобится. Большую беду с юга с собой не унесёшь, она оставалась стоять там, где стояла, неподъёмная и далёкая. А эта была теперь при нём, и оттого, что её можно было достать и предъявить, на душе делалось твёрже, чем было все эти дни.

Решение он не проговаривал даже про себя. Оно было уже сделано — сделано этой строкой на листке.

Год назад он, пожалуй, проговорил бы его: мысленно, длинно, с оговорками, зачем да почему, с оглядкой, не много ли берёт на себя тихий инженер второй категории. Теперь слова были ни к чему. Всё, что нужно, стояло на бумаге двумя строчками, чужой и своей. Носить такое решение при себе выходило проще и вернее, чем держать его в голове и каждый вечер заново уговаривать. Он сложил листок вчетверо, провёл по сгибу ногтем, чтобы лёг плотно, и вложил в рабочую тетрадь, между листами.

За краем дня во дворе всё капало, серый свет дотлевал в стёклах корпуса напротив. Та, большая полстрока про юг стояла на прежнем месте, под спудом всех этих дней, и ждала своего часа, до которого было ещё почти два года. Сегодня он её не трогал. Сегодня при нём была строка поменьше, та, до которой рука дотягивалась.

Завтра была суббота, рабочая, как все субботы здесь. Сроки на стенде держал Григорий Степанович, и с возвратом строки идти надо было к нему — больше не к кому. Аркадий знал о нём пока немного: что человек не вздорный, что слово на планёрках держит ровное и расписание бережёт, как своё, до последнего дня. Лёгкого разговора он не ждал. У того всё было сведено по дням до пуска, и каждая возвращённая строка чего-нибудь да стоила в этом счёте. На одной тревоге, без чисел, такой человек строку не подвинет, да и не должен. Значит, заходить надо было ровно так, как он весь вечер и складывал: цифрой, сроком, ценой пропущенной проверки, спокойно и по делу.

Аркадий взял со стола тетрадь с листком, погасил у себя лампу и пошёл к выходу мимо прибранных кульманов. Часы до завтрашнего разговора он считал теперь точнее, чем годы до той, дальней беды.

Глава 28. График

Суббота была рабочая, и коридор третьего корпуса не пустовал. По нему несли папки, у дальней двери трое негромко спорили над развёрнутым листом, за поворотом шла планёрка — голос поднимался и обрывался, будто читали приказ. Аркадий шёл против этого движения, к лестнице, и складывал на ходу первую фразу так, чтобы она не дрогнула. Складывал он её всю пятницу, и всё равно перебирал заново, как перебирают узел перед сборкой.

Решение он принял ещё накануне. Листок лежал в рабочей тетради, под обложкой, у самого сгиба; доставать его и перечитывать было незачем. За ночь он прошёл по доводу столько раз, что помнил порядок наизусть, как помнят дорогу до проходной — где свернуть, где не оступиться. По-хорошему отсюда было не выйти — это он понимал заранее и шёл готовый упереться в стену. Просьба и сама по себе неудобная: вернуть на стенд то, что с графика уже сняли и отчитались наверх, что снято.

За ночь подсохло и прояснело. В торец коридора било низкое солнце, сухое и нежаркое, и шаги по бетону отдавались суше, чем всю промозглую неделю до того. На лестничной площадке между этажами он столкнулся с Семихатовым. Тот придержал створку, пропустил, скользнул взглядом поверх круглых очков.

— К Григорию Степановичу? — Коротко, без подлежащего, как он всегда.

— К нему.

— У себя. С графиком с утра сидит, один. — Семихатов уже отворачивался к своим, к развёрнутому на подоконнике листу. — В обед уйдёт, торопитесь.

Григорий Степанович. Тот самый, что в пятницу прошёл через чертёжную крупный и неторопливый, со стопкой папок под локтем, не задерживаясь ни у одного стола: ведущий по срокам, Лагутин. Больше идти было не к кому. Срезанную строку, наземную отработку демпфера тракта, снимали не в отделе и не у Семихатова. Её снимали здесь, под этой дверью, где сводный график лунной серии был стянут к датам пуска, и за каждой строкой стояла чья-то подпись и премия, а за каждой лишней неделей — нагоняй сверху.

Дверь к Лагутину стояла приоткрытой. В субботу у неё было не тише, чем в будни: кто-то выходил, на ходу пряча лист в папку, у стены ждал второй. Аркадий встал за ним — не лезть же поперёд чужого срока. Тот, кто был перед ним, пробыл у Лагутина считанные минуты и вышел, глядя в пол, на ходу запихивая в папку лист без пометки сверху. Аркадий отметил это и тут же выкинул из головы — не его дело и не примета. Дрожи, что брала прежде перед начальством, за ночь не осталось: всю её он извёл на довод. Когда подошла очередь, он шагнул не сразу.

Комната была узкая, тесная для того, что в ней висело. Половину стены занимал сводный лист: узлы, недели, прочерки, в углах граф чужие росчерки виз. Расчерчен он был наспех: одну строку вписали поверх стёртой, другую дотягивали от руки. Своей подписи на этом листе у Аркадия не было ни одной, а он шёл просить, чтобы из-за него подвинули хоть неделю. Шёл не с надеждой, что Лагутин обрадуется лишней работе, а потому, что иначе демпфер уедет в полёт непроверенным, и он будет знать, что мог сказать и смолчал. Знать этого он не хотел.

Свою строку Аркадий нашёл на листе сразу — точнее, место, где её не стало: наземную отработку демпфера свели прочерком к соседней неделе. Снято — росчерком, между делом.

Лагутин на шаги не обернулся. Сидел спиной к двери, лицом к листу, и тупым концом карандаша вёл по неделе — не отмечал, сверял. Над неделями, поверху ватмана, стояло одно слово — «График». Аркадий ждал, не окликая; в соседней комнате вполголоса диктовали по пунктам, ровно.

Лагутин глянул через плечо, узнал и отвернулся обратно к листу.

— С чем пришли, Ефремов.

Отвечать пришлось ему в спину.

— По новой машине наземную отработку демпфера сняли с графика. — Аркадий не стал подходить мягче. — Её надо вернуть на стенд до полёта.

Карандаш остановился. Лагутин договорил строку до края, отложил его и развернулся — в первый раз посмотрел на Аркадия прямо.

— Стенд, — повторил он, будто пробуя слово на вес. — Садитесь, раз пришли. В ногах правды нет, и у меня её для вас немного.

Аркадий сел на край стула и положил перед собой половину тетрадного листа, исписанную мелко, цифрами и парой строк. Через стол не подвинул, оставил у себя: пусть лежит, пока не спросят.

— Демпфер на этой машине… его на стенд не ставили. — Аркадий сбился с гладкого захода, заговорил проще. — Гоняли осенью, на старой сборке. А машину переделали кругом: масса другая, заправка, подвеска бака. Частоты уйдут, полоса демпфера сползёт вниз.

— И что с того. — Лагутин головы от листа не поднял.

— А то, что осеннюю отработку к этой ступени не приложишь. По бумаге узел штатный, отработан. А на этой машине его, выходит, никто и не гонял.

Карандаш у Лагутина остановился, замер на полунеделе. Головы он так и не поднял, но это было не то, чего Аркадий ждал. Не отмашка, не «идите работайте, молодой человек, тут люди делом заняты». Лагутин повёл грифелем по стене к нужной строке узла, придержал на ней.

— На какой частоте у вас раскачка. — Он не спрашивал, он уточнял по делу, не оборачиваясь. — И насколько полоса съезжает на новой ступени, по-вашему.

Аркадий назвал частоту и полосу, те, что снял осенью сам, на стенде, и расхождение, которое выводилось переносом на новую массу. Назвал без округлений, как держал в голове. «По строке идёт, — отметил он про себя. — Не отмахнулся, читает. Это уже не пустой разговор». Лагутин дослушал до точки, не подгоняя, и спросил дальше, не подняв головы от листка.

— Запас на этой полосе какой закладывали под «штатный», тот осенний запас.

— Полтора, — Аркадий чуть подался вперёд. — На прежней массе полтора. На новой его почти не остаётся, у самой грани, а грань на раскачке держать нельзя.