Чужая траектория (СИ), стр. 55

Коэффициент он вывел на третий день, вечером. Перепроверил дважды, вторым способом, через огибающую — сошлось в третьем знаке. Потом долго сидел над листом, не записывая дальше ни строки; перо обсыхало. Цифра, добытая ценой машины, стояла в столбце как любая другая цифра, и отличить её от соседних было нельзя ничем. Он обвёл её карандашом, чтобы не потерять, и пошёл домой — было около десяти, общежитие уже спало. Назавтра он отдал обработку перепроверить. Брагин просчитал огибающую своим способом, по-стариковски, в два приёма, и вернул лист без слова — только отчеркнул ногтем совпавший знак. Поверка легла в приложение третьим листом.

Дальше работа пошла течением. Черновики копились стопкой слева, свод рос справа; дни он переставал различать к четвергу. Засиживался дольше всех; свет над его кульманом гас в комнате последним, и вахтёрша внизу перестала спрашивать у него пропуск, узнавая в лицо. Возвращался затемно; фонари вдоль дороги к общежитию горели уже по-осеннему, вполнакала. Под демпфер легли два варианта с расчётом масс и мест установки, под разводку частот — таблица по всем узлам тракта, длинная, на разворот, под жёсткость — поверочный расчёт с тем самым коэффициентом в основании. Дважды приходилось возвращаться и пересводить: телеметрия упрямилась, не желая ложиться в гладкую модель, и он оставлял её упрямство в тексте честно, с оговорками — отчёт от этого делался не слабее, а крепче. Писал он, как поймал себя не сразу, иначе, чем весной: тогда каждая фраза стояла в обороне, заранее отвечая на вопрос, которого он боялся; теперь фразы просто сообщали. К первым числам октября свод был переписан начисто, выправлен и сшит. Получилось сорок два листа. Усталость была обыкновенная, рабочая, от которой спят, — не та вязкая, весенняя, от которой не спалось, когда оставалось только ждать и знать.

Пашка за эти дни раза два проходил мимо его стола, замедляя шаг у разложенных листов, — не спросил ничего, и Аркадий не стал объяснять.

Семихатов читал отчёт при нём, у своего стола, быстро — он всегда читал листы Аркадия быстро, как читают то, в чём не ждут ошибки. На середине задержался, вернулся на страницу назад, к коэффициенту, постучал по нему дужкой очков.

— С ленты снимали?

— С ленты. Номер записи в сноске, обработка приложена.

— Вижу. — Он дочитал до конца, не пропустив, судя по времени, ни одного приложения, выровнял страницы о стол и закрыл папку. — По демпферу начинаем со стендовых, заявку подам сегодня. Перекомпоновку — конструкторам, подпишу. Отдайте на светокопию, три экземпляра: один мне, один наверх, один в дело. — Он положил папку на край стола, на стопку исходящих, поверх остальных. — Дальше по этому участку и идём, Ефремов. Стендовые начнём, как дадут площадку, — готовьте программу замеров.

Ни слова сверх — ни про девять дней, ни про третий знак, ни про то, чем эти данные оплачены. Но заявка на стенд ушла в тот же день, до обеда, и это говорило больше любых слов: лист не лёг в шкаф к протоколам — лист пошёл работать. Аркадий шёл от стола ведущего и думал, что столько добивался, чтобы его слушали, а слушать, оказывается, выглядит вот так: никто ничего не говорит, просто бумага не останавливается.

Следующая машина тем временем уже стояла на сборке. Срок её никто не трогал, и в группе об этом не говорили: это знали твёрдо, как расписание электричек, и так же твёрдо знали, что демпфер на неё поставить не успеют — успеют, в лучшем случае, на третью. Об этом Аркадий тоже не говорил ни с кем.

Папку унесли после обеда. Он видел из-за кульмана, как девушка из канцелярии забрала со стола Семихатова стопку исходящих и его отчёт ушёл в ней — серединой стопки, обыкновенной бумагой среди обыкновенных бумаг, сорок два листа, девять дней, полтора года. Он проводил её до двери глазами и вернулся к доске.

Пожелтевшую кривую он снял в тот же вечер. Обе кнопки воткнул в рейку, лист сложил вчетверо и убрал в стол, под тетради: она своё отстояла. На освободившееся место подколол чистый ватман и стал размечать оси под стендовые замеры — по горизонтали частота, по вертикали амплитуда, всё как всегда, как размечал сотни раз.

Машина, по которой лягут эти оси, была первой из тех, что он помнил. Грифель шёл по ватману сухо и чисто; цифра, легшая в основание осей, ничем не отличалась от прочих — кроме того, что оплачена была машиной.

Глава 23. Снова неудача

Семихатов отодвинулся от своего стола, прошёл через комнату и положил перед ним листок прежде, чем Аркадий успел поднять грифель от ватмана.

— Ефремов. Свод запасов по тракту подачи, к часу, наверх. И поднимите свои сентябрьские листы: затребовали сличение с записью.

Объяснять, с какой записью и зачем сличать, он не стал — постучал дужкой очков по краю листка, отошёл к себе и по дороге перевесил на вешалке чей-то сползший пиджак, не глядя. В комнате стояла октябрьская прохлада, ещё не зимняя, но уже настоящая; чай в стакане у Аркадия остыл за полчаса, так и не выпитый, и сверху его затянуло матовой плёнкой. Суббота шла укороченным ходом, к двум всех отпускали по шестидневке, но листок на столе об этом не знал.

Аркадий развязал тесёмки сентябрьской папки, выложил листы по порядку дат и начал сводить запасы по узлам подачи в новую таблицу, графа за графой, как требовали наверху. Руки делали привычное, голова считала другое, и считалось оно само, без его участия.

Вторую машину он держал в голове уже которую неделю. Собрали её и увезли на полигон ещё в сентябре; срок не сдвинули ни на день. Демпфер поставить не успели и не обещали, успели бы в лучшем случае на третью. В группе это знали твёрдо, как знают расписание пригородных поездов, и так же твёрдо молчали. Аркадий молчал вместе со всеми.

Сидеть над программой замеров для машины, которой ещё нет на свете, и знать наперёд, чем кончится та, что уже ушла, — к этому за лето он притерпелся, хотя до конца притерпеться не получалось.

Сличают тогда, когда есть с чем сличать, а новую запись снимают тогда, когда был пуск. Свод же запасов, затребованный в субботу, к часу, со всех участков сразу, бывает в одном случае: когда наверху уже сидят и того, что лежит в папках, им мало. Сложенное вместе, это давало ответ раньше, чем кто-нибудь произнёс бы его вслух: машина ушла. И ушла нехорошо — иначе сличали бы спокойно, на той неделе, в рабочий час, а не гнали бы свод к часу в укороченную субботу.

Он не остановил карандаш. Графа за графой, по узлам, как просили. Снаружи всё шло ровно, как у инженера при срочной работе; внутри стоял вывод, которому ещё не было сводки, но который в сводке уже не нуждался.

Словами это пришло позже, последним. Брагин вернулся откуда-то с верхнего этажа, тяжело, по-стариковски придерживаясь за притолоку, и выговорил комнате, не выделяя никого:

— Потеряли на активном. Дальше, чем в сентябре.

И всё. Ни секунды отказа, ни высоты, ни обломков в словах — два предложения, в которые уместилось ровно столько, сколько положено знать тем, кто внизу. Комната к этому времени уже работала. Никто не охнул, никто не отложил карандаш; дело пришло раньше слов, и руки были заняты делом, когда слова его догнали. Кто-то у дальнего кульмана только качнул подбородком и снова склонился к доске.

За соседним кульманом тише обычного защёлкали замки готовален; кто-то отошёл в угол, постоял там с остывшей кружкой, не отпивая, и вернулся к листам. Дверь в коридор приоткрыли и снова прикрыли, оттуда потянуло холодом. Большой беды в комнате не делалось; делалась работа.

Аркадий поднял глаза от таблицы, один раз, коротко, и они упёрлись в чистый ватман, приколотый над его доской. Оси под стендовые замеры он разметил ещё на той неделе: внизу частота, по вертикали амплитуда. Замеров не было, ставить их было пока не на что. И демпфера, который эти замеры должны были проверить, на ушедшей машине тоже не было: его не успели поставить, знали с сентября, что не успеют, и спорить об этом давно перестали. То, что осталось незакрытым, на этой машине и проявилось. Дальше он думать не стал; мысль коснулась и отступила, как палец отдёргивают от горячего. Грифель вернулся к таблице.