Чужая траектория (СИ), стр. 2

По спине пробежал холодок, хотя в комнате было тепло. Он выдвинул верхний ящик тумбочки. Там лежал паспорт в темно-зеленой обложке с гербом. Он раскрыл, с фотографии на него смотрел молодой человек с узким лицом, прямым носом и очень внимательным серым взглядом. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад на ровный пробор. Лицо было ему незнакомо, но глаза показались своими — не потому, что он узнавал этого человека, а потому, что через эти глаза он теперь смотрел на мир.

«Ефремов Аркадий Николаевич. Год рождения: тысяча девятьсот тридцать третий. Место рождения: г. Кострома».

Он закрыл паспорт, положил его на место и выдвинул нижний ящик. Там лежала пачка писем, перевязанная серой тесьмой. Конверты простые, советские, марка за сорок копеек. На верхнем круглым школьным почерком было выведено: «Аркаше от мамы».

Он подержал пачку в руках. Распутывать тесьму не стал, развязал только самое верхнее письмо, которое лежало отдельно, на тумбочке, — должно быть, свежее, ещё не убранное к остальным. Внутри оказались четыре страницы, исписанные тем же круглым почерком.

«Аркашенька, здравствуй, родной мой».

Он читал медленно. Мать писала про отца: нога опять болит, особенно к дождю, но на работу ходит, куда ему деваться. Писала про Лялю — поступила в медучилище, ходит гордая, как генерал, так что на улице с ней уже здороваются все девчонки. Писала про соседку тётю Нюру: сделали операцию, слава богу, обошлось. Писала про жару, про отцветшую сирень, про то, что к зиме ждут его домой, а если у него никак не выходит, то пусть хоть Светку привезёт, а то давно не видали.

В конце: «Береги себя. Одевайся по погоде, Аркаша. Целую. Мама».

Он сложил письмо, убрал его в конверт и положил конверт на тумбочку. Закрыл глаза, но темнота никак не спасала от осознания того, что происходит сейчас. Его родители же умерли очень давно. С этой пустотой он успел свыкнуться и давно принять. Но здесь, в этом июльском утре пятьдесят седьмого года, снова существовала мать — живая, с круглым почерком, с больной ногой отца, с Лялей, которая поступила, тётей Нюрой и целым миром. И главное, она ждала письма от Аркаши, в теле которого он был!

Пальцами надавил на виски и тут же отпустил. Разбираться придётся, но не всё сразу.

Он посмотрел на настенные часы: круглый потемневший деревянный корпус, выцветший циферблат, медленный маятник. Восемь тридцать пять. Где-то в голове щёлкнул инженерный резкий сигнал: рабочий день в ОКБ-1 начинался в девять. У него было полчаса.

В дверь раздался стук, похожий на морзянку: три коротких и один длинный.

— Аркаш, ну ты чего, проспал? — голос из-за двери был молодой, звучный и чуть окающий. — Черток сегодня в девять же собирает, если опоздаем, то он нас вздрючит!

Он замер на стуле. Значит, всё это было не бредом, не сном и не посмертной путаницей. Черток был здесь.

Надо было ответить и при этом не выдать себя, и ещё важнее — понять, как зовут человека за дверью. Аркадий уже открыл рот, собираясь на ходу придумать что-нибудь правдоподобное, но дверь распахнулась прежде, чем он успел произнести хоть слово: стучавший ждать не стал.

На пороге стоял плотный русоволосый парень с круглым добрым лицом и мокрыми после умывания волосами. Пиджак расстёгнут, в одной руке галстук, под мышкой эмалированная кружка. Увидев Аркадия, сидящего посреди комнаты в исподнем, парень нахмурился.

— Ты чего? Заболел? Бледный какой, будто поганка передо мной.

— Не выспался.

Ответ вырвался сам собой — спокойно, без запинки и лишнего слова. И это удивило его не меньше, чем всё остальное: чужой, молодой голос прозвучал так естественно, словно телу и без него было известно, как отвечать.

Парень облегчённо хмыкнул.

— А я уж подумал. Ты мне только не свались сегодня, я с твоим ночным вчерашним сидением ещё не разобрался. Одевайся давай, я на кухне чайник поставлю. С галстуком сам справишься? — бросил с улыбкой не дожидаясь ответа. — Пять минут, Аркаш, пять минут, я серьёзно, мы опаздываем.

Дверь захлопнулась. Аркадий оставался на месте, потом побродил от одного угла к другому, медленно переводя дыхание и стараясь привести мысли в порядок. Выходило, что с соседом они в приятельских отношениях. Имени его он пока не знал, но, значит, должен был вспомнить по ходу дела.

Он подошёл к шкафу и открыл дверцу. Внутри висели два костюма — серый и тёмно-синий, рядом белела рубашка на плечиках, за ней — пальто. На нижней полке лежал свитер и аккуратно сложенные брюки.

Он протянул руку к серому костюму и с удивлением почувствовал, что тело всё делает на автопилоте: пальцы сняли пиджак с плечиков, потом нашли на полке рубашку, достали галстук. Аркадий наблюдал за всем этим с необычным любопытством, с которым смотрят на работу чужих рук в кадре от первого лица. Это моторная память, не иначе. Тело помнило привычный утренний порядок, а сам он обычным пассажиром.

Рубашка застегнулась быстро и ловко, следом налетели брюки, галстук завязался сам собой, да еще так ровно и почти щегольски, что от этого на его лице за все утро появилась маленькая улыбка: ведь раньше галстуки всегда выходили криво и нелепо.

На внутренней стороне дверцы висело зеркальце, в котором он увидел нового себя. Высокий молодой человек с узким лицом и пристальным серым взглядом. Серый костюм сидел как влитой, сразу видно, что шили под него. Ровный пробор на тёмно-русых волосах и вчерашняя щетина на подбородке.

Сборы закончились, на несколько секунд повисла тишина, которая была прервана неловким:

— Ефремов Аркадий Николаевич.

Лицо в зеркале чуть сдвинулось — как будто услышало. Он отвернулся и вышел на кухню.

На кухне за длинным общим столом сидел тот самый сосед. Увидев Аркадия на пороге, он поднял голову и протянул ему эмалированную кружку с чаем, такую горячую, что ручка жгла пальцы.

— О, живой, держи, я уже и тебе налил.

От плиты донёсся женский голос:

— Пашка, ты мне заварку-то оставь. И Пашка, еще раз так поздно баян возьмешь, я тебе его на голову натяну!

Теперь, по крайней мере, стало ясно, как зовут соседа.

Пахло жареной яичницей и свежим хлебом. Молодая женщина в халате торопливо заканчивала завтрак и, не переставая есть, подкрашивала губы перед маленьким зеркальцем. У плиты двое жильцов ждали своей очереди на сковородку.

Пашка протянул ему ломоть белого хлеба, густо намазанного маслом.

— Лопай. Идти надо быстро, разговаривать некогда, вчера и так наговорились.

Аркадий откусил. Хлеб был плотный, с тёплой корочкой, масло солёное, это был вкус детства, чужого, но узнаваемого, такого, какое было у всех. Пашка ел не спеша, время от времени поглядывая в окно.

— Володя тебя, кстати, материл. Говорит, кружка твоя вчера в сушилке стояла немытая, а он сегодня свою не нашёл. Ну, ты его знаешь.

Аркадий молча дожевал хлеб. Володю он не знал, но это тоже следовало запомнить: есть Володя, у Володи пропала кружка, и сам Аркадий, по-видимому, не слишком заботится о порядке.

Пашка отхлебнул чаю и, как будто только теперь вспомнив о главном, спросил:

— Справку-то дописал?

От этого вопроса внутри всё сжалось. Справка, та самая тетрадь на столе, в которой замеры сопротивления изоляции. Узел № 4 и Возможный пробой на корпус.

— Почти. Вечером добью.

Пашка прищурился и посмотрел на него поверх кружки.

— Ты и вчера это говорил. Смотри, Аркаш. Борис Евсеевич на эту справку настроен серьёзно. На планёрке вчера прямо про тебя сказал: «посмотрим, что нам Ефремов представит в среду». А сегодня как раз среда, понимаешь к чему клоню?

Аркадий отпил чаю. Чай был крепкий, обжигающий, со слабым металлическим привкусом, который неизбежно оставляла эмаль.

К вечеру от него ждали справку. Её предстояло представить Чертоку. Речь в ней шла об узле номер четыре и пробое на корпус — о причине аварии, которая уже произошла, но которую разбирать по-настоящему ещё только собирались.