Медоед 10 (СИ), стр. 6

Под чутким руководством Тиммейта на станции Châtelet я перешёл на RER B. Здесь было просторнее, но грязнее. Между рельсами валялись окурки и обрывки газет, а с потолка капало. Поезд наконец выполз на поверхность, и город за окном начал меняться. Небоскрёбы уступили место панельным коробкам, а зелень скверов — заборам и голым пустырям, вывески же на французском всё чаще стали дублироваться арабской вязью.

— Следующая станция — La Courneuve — 8 Mai 1945, — объявил автоматический голос.

Я встал, поправил рюкзак. Двери открылись, выпуская меня на платформу. Станция выглядела как бункер после бомбёжки. Серый бетон, граффити во всю стену, да сломанный турникет. Эскалатор тут не работал, и мне пришлось подниматься по лестнице, где ступеньки были залиты чем-то липким и чёрным, а вокруг воняло экскрементами.

Я же поднялся на поверхность и замер.

Ла-Курнёв встретил меня ветром, который гнал по улице мусор. Длинные и серые однообразные башни домов (от 10 до 20 этажей), что стояли парами или тройками и были визуально похожи друг на друга. Серые, с балконами, завешанными тряпьём, кое-где проглядывались ржавые арматуры, торчащие из стен, похожие на кровоточащие раны от стрел, ржавь стекала с них по серым «телам» строений длинными тонкими рыжими полосами. Внизу, у их подъездов, стояли старые «реношки» без колёс. Где-то далеко играла музыка с молитвенными интонациями.

Я сунул руки в карманы, проверяя гаджеты, и зашагал по бульвару Марсель Самба. Рюкзак за спиной был пуст, а до тайника оставалось метров пятьсот. Я шёл, считая шаги, и краем глаза замечал тени в подворотнях. Многие наблюдали за азиатом, который идёт себе сам в новеньком спортивном костюме. И чем глубже я заходил, тем ближе были эти взгляды.

— Wesh, — бросил кто-то из темноты. Но я не обернулся. Это как в 90-е: обернулся на свист — получишь предъяву.

И когда до дома номер 14 оставалось метров двести, из подворотни напротив вышли трое и перегородили мне дорогу. Тут не было холодно, градусов 10–14 наверное, но тот, кто шагнул ко мне первым, был коренаст и одет в дутый белый пуховик, правее от него был худой и высокий человек с золотой цепью на растянутой спортивной и красной водолазке, а левее — низкий, кряжистый и татуированный, в белой майке и таких же белых кроссовках.

— T’es nouveau, toi, — сказал коренастый. — On va causer.

Я остановился, вынув руки из карманов.

— Тиммейт, что говорит иностранец? — спросил я.

— Что то про Кемску волость — шутка. Говорит, что ты явно не здешний и хочет что-то обсудить. — произнес ИИ у меня в ухе.

— Понятно. — выдал я и обратился к троице, — Инглиш плиз!

— C’est toi, espèce de con, qui vas me dicter quelle langue je parle chez moi? — агрессивно заявил крепыш и шагнул ко мне, чтобы толкнуть меня в грудь двумя руками.

И я выбросил кулак в его горло, собранный неправильно, с выпирающей костяшкой среднего пальца. Сразу отшагнув назад, я увидел, как крепыш схватился за горло и захрипел, оседая на колени.

— Инглиш плиз! — повторил я, вставая в левостороннюю стойку, всё ещё с опущенными руками.

— Он сказал, — своевременно произнёс Тиммейт, — что ты никто вообще, а особенно никто, чтобы указывать ему, на каком языке ему говорить в его районе.

И худой в майке достал нож, а низкий крепыш потянулся к их лидеру.

«Ну давай, пожалей его, а я пока обойду», — подумал я и шагнул в сторону, но из-за пояса главаря шайки крепыш вытащил пистолет и направил его на меня. Прозвучал выстрел.

Вспышка света вернула меня в тот момент, когда глава группы только рухнул на колени, жалея своё горло.

— Инглиш плиз! — повторил я машинально, шагая навстречу человеку и пробивая его левым коленом в лицо, всё ещё с опущенными руками.

— Он сказал, — произнёс Тиммейт, для меня во второй раз, для него в первый, — что ты никто вообще, а особенно никто, чтобы указывать ему, на каком языке ему говорить в его районе.

И худой достал нож, а я достал из-за пояса их главаря пистолет.

— Соревнования по рукопашке переходят в дисциплину стрельбы, минуя самооборону от ножа! — произнёс я на русском, целясь в ножевика.

— Вото факен дуин мен⁈ — выкрикнул тот, кто готов был меня застрелить, внезапно выучив английский.

— Время говорить на английском прошло. — произнёс я. — Надо было соглашаться. Теперь придётся учить русский!

— Вота ю толд! А-а-а? Мазафака, щит! — выдал полиглот и шагнул на меня.

И я выстрелил. Выстрелил трижды: в полиглота, в ножевика, в раненного в пуховике. И, перешагнув через тела, пошёл своей дорогой.

— А чё это у тебя так жёстко сменилась переговорная позиция? — спросил меня Тиммейт.

— Второй убить меня хотел и проверял на слабо — выстрелю или нет. Тот, что третий, ты его не слышал, но он с ножом был, а первого я убил до кучи. Сохранил бы кому-нибудь жизнь — они через полчаса меня всем районом бы искали. Благоприятных исходов тут не было, даже если бы я им всем ноги прострелил. Всё равно местные банды начали бы в меня стрелять, поэтому стрелял я.

— А так значит, не будут? — спросил у меня ИИ.

— Будут, но я уже до тайника доберусь, а там куча оружия, — произнёс я.

— А ты не заметил, кто они по национальности?

— Преступность, как и враг, национальности, веры и пола не имеет, как и возраста. — выдал я.

— Не хочешь во Франции отделение ОЗЛ открыть? — спросил у меня Тиммейт.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что они нам Москву сожгли в 1812-м. Пусть сами себе помогают, если такое устроили.

— Тебя же не было в той битве? — подозрительно спросил меня Тиммейт.

— Меня и во Второй мировой не было. Но это не повод коллективному Западу помогать.

— Стишок хочешь? — допытывался он.

— Не хочу. — отрезал я.

— Тогда слушай:

Я узнал, что у меня

Есть огромная родня:

И тропинка,

И лесок,

В поле — каждый колосок,

Речка,

Небо голубое —

Это всё моё, родное!

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я!

— Это чьё? — спросил я.

— Это Балабанов, кино «Брат 2», цитирует советского детского поэта Орлова, крымчанина, кстати. — выдал Тиммейт.

— Брат 2? О чём фильм? — спросил я.

— О 90-х, о Питере, о правде и широкой русской душе. — произнёс ИИ.

— Не смотрел. Мне некогда, я пешком хожу к тайникам с оружием. — произнёс я, слыша, как сзади завопил женский голос — кто-то из этого района нашёл тело близкого ей человека.

Мне было жаль, что мне пришлось убить, но не убей я этих троих, пришлось бы крошить всю их банду, что на криминогенную обстановку никак не повлияло бы, а породило бы только новую войну между группировками в гетто. Да и Тиммейту на нас, кожаных, пофиг, просто болтает со мной, словно чёртик в левом ухе, в его микронаушнике.

Немного пропетляв по дворам, я продолжал идти в нужном направлении — мимо помоек, мимо луж мочи и дерьма, по мусору, который тут никто и никогда не убирал и не будет убирать. И вот я вышел к нужному мне дому.

— Поздравляю, ты на месте, — произнёс в моём ухе Тиммейт.

— Хорошо, — ответил я.

Справа от меня был бетонный забор, исписанный граффити и обоссанный местными жителями, слева был жилой дом.

— Я запросил точные координаты. Тайник на территории завода Babcock Wilcox, он заброшен.

И действительно, за забором угадывались очертания гигантской постройки. Я шёл вдоль, думая: перелезать или нет? Но сегодня удача была на моей стороне, потому что впереди по курсу зиял провал — не пролом, а провал. Потому что кто-то специально обрушил плиту, раскачав её и просто толкнув внутрь.

Площадь этой территории была огромна, и тут я увидел то же самое, что видел на просторах разрушенного СССР. Бескрайние просторы молчаливого бетона с прорастающей сквозь него травой и здание с выломанными дверями из ржавого железа, с целой вереницей выбитых окон по периметру. Когда-то внутри были цеха, теперь же они — огромные и пустые помещения — просто стояли. Завод закрылся, а всю начинку вынесли те, кому было нужнее.