"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 583

Или почему бы одному из них не поехать на машине по делам? Если уедет он, я последую за ним и застрелю. Если уедет она, я спущусь к нему в сад – и застрелю.

Но ничего не происходит. Они продолжают трудиться на участке. День прохладный и облачный, и они этим пользуются, чтобы выполнить всю тяжелую, изнурительную работу.

Без двадцати двенадцать приезжает почтальон, молодой человек на маленьком зеленом универсале с наклейками «ПОЧТА США» на окнах. Полагаю, в наши дни это вторая или третья работа для многих подобных людей. Они трудятся почти все то время, что бодрствуют, но каждый день съезжают еще чуточку назад.

В «Алисе в Стране чудес» ведь было про что-то такое?

К. Б. А. с женой кладут инструменты и вместе идут к почтовому ящику. Они что, сиамские близнецы?

Я почти решаюсь застрелить обоих, но воспоминания о мистере и миссис Рикс удерживают меня. Что это был за ужас! Хватит и того, что я отниму у этой женщины мужа. Я не могу забрать и ее жизнь. Я должен дождаться своего часа.

Меня хорошо видно, поскольку я припарковался чуть выше по дороге, но никто из них даже не смотрит в мою сторону. Они поглощены друг другом. Он открывает почтовый ящик, вытаскивает маленькую стопку, часть передает ей, часть оставляет себе. Я вижу, как она что-то спрашивает, вижу, как он качает головой в ответ: сегодня насчет работы ничего нет. Затем они вместе поднимаются к дому, кладут почту на стол на боковом крыльце и возвращаются в сад.

Полпервого. Они сверяют часы и заходят внутрь, рука об руку. Обед. Конечно.

Я тоже голоден. Утром я заметил к северу от городка небольшой торговый центр с обширным садовым питомником и итальянским рестораном. Я жду две минуты, на случай если К. Б. А. отправится в магазин, но, когда он не появляется, еду вниз, а на Нью-Хейвен-роуд поворачиваю налево и съедаю не очень хорошую пасту карбонара в итальянском ресторане, запивая кофе.

Когда я возвращаюсь по Футбридж-роуд, они снова в саду, все еще вместе. Мне не хочется парковаться там же, где и утром, потому что рано или поздно они или соседи дальше по склону заметят меня. Я проезжаю еще четверть мили, останавливаюсь на обочине, чтобы свериться с дорожным атласом, и вижу, что ошибся в выборе пути. Дорога просто изгибается и уходит на юг, прочь от дома К. Б. А. Так что я разворачиваюсь и медленно еду обратно, вниз по Футбридж-роуд.

Да, вот они. Нет смысла сегодня наблюдать за ними. Они просто продолжат делать свою работу, а затем вместе зайдут в дом, и на этом все.

Значит, на этот раз не в четверг. Может, в пятницу.

Я съезжаю на Нью-Хейвен-роуд, поворачиваю налево, миную место, где не очень хорошо пообедал, – завтра, если буду в засаде, придется найти другое, – и направляюсь домой.

Одним странным преимуществом нашей размолвки с Марджори является то, что мне больше не нужно говорить ей, куда я еду. Мы почти не общаемся. Сегодня утром, после завтрака, я просто сел в «Вояджер» и вдавил педаль в пол.

Не нужно придумывать направления поездок, собеседования и поиски в библиотеке – это снимает часть нагрузки. Но не всю, конечно.

По дороге домой я не могу не сравнивать К. Б. А. и его жену со мной и Марджори. Правда, он не был без работы так долго, как я, и у него может быть гораздо более увесистая финансовая подушка. В его резюме не упоминались дети, и я не видел никаких признаков их присутствия у дома. Если подумать, их единение ассоциируется у меня с бездетными парами.

Дети – это главная статья расходов или одна из главных. Если у К. Б. А. и его жены нет детей и если у них больше сбережений, ведь он не был безработным так долго, как я (и ему еще нет пятидесяти, сукиному сыну, как он любит нам сообщать), то, естественно, он будет спокойнее относиться к ситуации, чем я могу себе позволить. Он будет более терпеливым, менее тревожным. Увольнение не сильно повлияло на его брак – пока. Но пусть посидит без работы два или три года, тогда посмотрим, останутся ли они в единении.

Что ж. Мы не будем проверять это, не так ли?

19

Вечером я никак не могу уснуть. Мы с Марджори ведем себя вежливо друг с другом, даже проявляем заботу, но нам не о чем говорить. Сегодня вечером мы вместе смотрели телевизор – в десять часов какие-то говорящие головы рассуждали о тысячелетии, – и мы оставили эту передачу по безмолвному взаимному согласию, но никто не комментировал увиденное, как раньше.

Мне не хватало этих маленьких насмешливых замечаний, и я уверен, Марджори тоже по ним скучала. Но нет никакой надежды, что кто-то из нас сможет прорваться через эту стену.

Лежать вместе в постели – мрак какой-то. Мы не прикасаемся друг к другу. Мы не признаем присутствия друг друга. Свет выключен, и, поскольку облака затянули небо, ночь очень темная. Мы лежим рядом, как посылки, ожидающие доставки, и какое-то время я не могу уснуть. Я не знаю, спит Марджори или нет, я только знаю, что бодрствую, и ум мечется туда-сюда.

Я думаю о многом. Я думаю о предстоящей работе в Аркадии. Я думаю об убийстве того парня, любовника, когда узнаю, кто он. Я думаю об обстоятельствах, которые привели меня сюда, на мой тернистый путь. И я думаю о тысячелетии.

Странно, да. Я никогда раньше не задумывался о том, что произвольная нумерация может оказывать на нас воздействие, но, видимо, это так. То, что первая цифра года меняется с 1 на 2 – осталось ждать меньше трех лет, – сильно влияет на умы и поступки людей, да и на само общество.

Это абсурд, конечно. В жизни не может быть более произвольного числа, чем номер года. Тот подсчет, что мы используем, начинается от рождения личности, чье существование под вопросом. И если Иисус все же существовал, то родился либо на четыре года, либо на шесть лет раньше даты, выбранной при вычислении. Так что даже если мы принимаем Христа – да, он Бог, да, он родился, да, мы ведем отсчет наших лет от его рождения, – даже тогда нынешний год не может быть 1997, как мы думаем. Нет, сейчас либо 2001, либо 2003 год; тысячелетие уже прошло, так что беспокоиться слишком поздно.

Китайцы считают, что год сейчас иной, евреи придерживаются еще одной версии нумерации. Но все это не имеет значения. Общепринятая в нашем обществе идея такова: мир очень скоро накроет магия числа 2000, и поэтому люди слегка сходят с ума.

В передаче сказали, что так было и в прошлый раз, тысячу лет назад. Возникали странные верования, случались массовые самоубийства, беспричинные миграции, всякая суета, толкотня – все потому, что приближался 1000 год.

Даже столетние юбилеи оказывают эффект, подобно тому, как, предположительно, действует полная луна. Но тысячелетняя отметка – это нечто серьезное.

Одна из причин, как говорилось в программе, заключается в том, что многие люди, даже умные, образованные, подкованные, глубоко внутри себя, на инстинктивном уровне, верят, что смена тысячелетий – это конец света. Они верят, что мир каким-то образом взорвется, исчезнет, расплавится, вылетит из Солнечной системы или сделает еще что-нибудь катастрофическое. Вот почему в настоящее время все больше и больше религиозного фанатизма, странных культов, групповых самоубийств. Тысячелетие шокирует нас, как высокочастотный звук – собаку.

Лежа в кровати и не в силах уснуть, я ловлю себя на мысли: не потому ли я остался без работы? Об этом не говорили в передаче; это моя собственная идея, только что пришедшая в голову. Но что, если это так? Все эти несгибаемые руководители, все эти бизнесмены, принимающие безжалостные решения, увольняющие сотрудников из процветающих компаний, разоряющие все до основания, игнорирующие ценность человека и свою собственную человечность, – что, если они, сами того не зная и не будучи способными принять эту мысль, поступают эгоистично, поскольку верят, что мир подходит к концу?

2000 год. И все останавливается.

Может, именно так и происходит. Это объяснение не хуже любого другого. Они пытаются привести дела в идеальный порядок перед концом света. Когда молот обрушится, когда мир замрет навсегда, они хотят оказаться в наилучшем положении.