"Зарубежный детектив-2026-8". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 571

Главной уликой, которой по-прежнему не хватало, было оружие. Они знали калибр – девять миллиметров, – но так и не нашли ни пистолета, ни дилера, у которого Рингер, должно быть, его приобрел. Сейчас власти предполагают, что он купил его некоторое время назад, вероятно, в каком-нибудь южном штате, используя поддельные документы, и выбросил в ближайшую реку или озеро после двойного убийства.

В любом случае, без пистолета или других доказательств, связывающих Рингера с преступлением, и с учетом шумихи, поднятой адвокатом, в субботу полиции пришлось отпустить его. Впрочем, за ним установили плотное наблюдение: полицейская машина круглосуточно дежурила перед его домом. (Отчасти это было и для того, чтобы отгонять толпы любопытных.)

Его дом оказался пуст. Когда Рингер вернулся туда в субботу днем, жена уже уехала, объявив на слезной пресс-конференции в пятницу вечером, что направится к родителям в Огайо, где начнет бракоразводный процесс.

Версия полиции такова: подавленный отъездом жены, тем, что Джуна Рикс так явно отвернулась от него (она рассказала нескольким репортерам, что считает, будто Рингер убил ее родителей из любви к ней, и что она верит, что он действительно любил ее, но зашел слишком далеко), тем, что полиция упорно шла по его следу, и тяжким бременем знания о совершенных преступлениях, он просто не смог больше смотреть в лицо миру и поэтому прошлой ночью повесился в гараже, на том месте, где раньше стояла машина жены.

Я смотрю сюжет, гляжу на лица и слушаю слова, и мне кажется, никто не сожалеет о том, что Лью Рингер мертв. Все довольны развязкой; думаю, причина в том, что его смерть избавила многих от лишних хлопот и сомнений. Его обвиняли в убийстве мистера и миссис Рикс, родителей его возлюбленной, а затем он покончил с собой. Что и требовалось доказать.

Последние четыре дня я продолжал заниматься ничем, даже не думал ни о чем. Уныние и подавленность держали меня в тугом, удушающем захвате. Я зашел так далеко и все же не мог больше сделать ни единого шага. Ветер покинул мои паруса.

Но есть нечто в самоубийстве Рингера, что вновь придает мне сил. В том, как ликуют и облегченно выдыхают те, кто связан с делом, от представителя полиции до блондинки-репортерши, от скрытной и хитрой Джуни до ведущего новостей. Дело Риксов закрыто, и все довольны. Никакого дальнейшего расследования, никаких поисков пистолета, никакой охоты за свидетелями, никакого рассмотрения других мотивов. Получается, я их не убивал!

После новостей Марджори уходит на кухню готовить ужин, а я возвращаюсь в кабинет впервые с четверга. Я сажусь за стол, открываю ящик с файлами, достаю папку с оставшимися резюме. Изучаю их, и, кажется, лучшее, что могу сделать, – это выбрать цель как можно дальше географически от первых двух инцидентов.

Вот он, в северо-центральной части штата Нью-Йорк. Хорошо, придется снова пересечь границу, хотя я не смогу делать так каждый раз.

Личгейт, штат Нью-Йорк, согласно дорожному атласу, находится к северу от Ютики, вероятно, в трехстах милях отсюда. Значит, он в двухстах пятидесяти милях от Аркадии, что слишком далеко для поездок на работу, но переезд в пределах штата – дело нехитрое. Он остается угрозой.

Я мог бы поехать туда в этот четверг утром. Пять или шесть часов пути. Переночевать. Посмотреть, что получится.

12

В детстве я какое-то время увлекался научной фантастикой, как и многие из нас. До «Спутника». Мне было двенадцать, когда полетел «Спутник». Во всех журналах научной фантастики, что я читал до того, и в фильмах, и телешоу, которые я видел, предполагалось, что космос по естественному праву принадлежит американцам. В рассказе за рассказом исследователи, поселенцы и сорвиголовы, бороздящие космос, были поголовно американцами. А потом ни с того ни с сего русские запустили «Спутник», первый космический аппарат. Русские!

Мы все тогда перестали читать научную фантастику и отвернулись от научно-фантастических фильмов и телешоу. Не знаю, как другие, но, насколько помню, я переключился на вестерны. В вестернах никогда не было сомнений, кто победит.

Но до того, как «Спутник» отвратил все мое поколение от научной фантастики, мы прочитали множество рассказов, в которых говорилось о новшестве под названием «автоматизация». Автоматизация должна была заменить неинтеллектуальный труд, хотя, думаю, так никогда не формулировали. Но под ним подразумевалась простая работа на сборочных линиях, те самые скучные, отупляющие, монотонные действия, которые все единодушно признавали вредными для человеческого мозга и парализующими человеческий дух. Все эти задачи возьмут на себя машины.

Автоматизированное будущее всегда преподносилось как благо и дар обществу, но, даже будучи ребенком, я задавался вопросом: что же случится с людьми, которые раньше занимались этим отупляющим трудом? Им же придется работать где-то еще, разве нет? И на что они будут есть? Если машины лишат их дохода, что они будут делать, чтобы содержать себя?

Я помню, как впервые увидел новостные кадры с роботизированной сборочной линии на японском автомобильном заводе – машина, похожая на рентгеновский аппарат в кабинете стоматолога, дергалась сама по себе, туда-сюда, сваривая куски кузова. Это и была автоматизация. Робот был быстр, пусть и выглядел неуклюже, и диктор сказал, что он гораздо точнее и эффективнее любого человека.

Итак, автоматизация действительно наступила и ударила по рабочим. Именно из-за нее в пятидесятые и шестидесятые были уволены тысячи синих воротничков. Но большинство состояло в профсоюзах, которые за предыдущие тридцать лет окрепли, и поэтому на сталелитейных заводах, шахтах и автомобильных фабриках прошли масштабные забастовки, что и приглушило боль переходного периода.

Впрочем, то было давно, и потери, которые автоматизация нанесла американскому рабочему, давно забыты. В наши дни трудящихся на фабриках увольняют лишь эпизодически, когда компания переезжает в Азию или куда-то еще в поисках более дешевой рабочей силы и более лояльных экологических норм. В наши дни дитя автоматизации подросло и окрепло, и оно метит куда выше.

Дитя автоматизации – это компьютер, и компьютер занимает место белых воротничков, менеджеров, руководителей так же неотвратимо, как роботы на сборочных линиях – место рабочих. Менеджмент среднего звена – вот что прореживается сейчас. И мы не объединены в профсоюзы.

В любой крупной компании есть три уровня персонала. Наверху – начальство, топ-менеджеры, представители акционеров, которые считают цифры, отдают приказы и принимают решения. Внизу – рабочие на линии, люди, которые фактически создают продукт. А между этими уровнями до сих пор находился менеджмент среднего звена.

Его задача – переводить приказы начальства для рабочих и отчеты рабочих для начальства. Менеджер – передатчик информации: вниз он направляет требования, а вверх – доклады о достижениях, о том, что фактически произошло. Поставщикам он сообщает, какое сырье необходимо, а дистрибьюторам – какой готовый продукт доступен. Он – канал связи, и до сих пор был абсолютно необходимой частью процесса.

Как только вы внедряете компьютер, менеджмент среднего звена становится не нужен. Конечно, вы все еще держите несколько сотрудников, чтобы обслуживать программы, выполнять конкретные задачи, но вам больше не требуются сотни и тысячи менеджеров, которые были необходимы еще вчера.

Такие люди, как я.

Пока компьютер забирает наши рабочие места, большинство людей, кажется, даже не осознают, почему это происходит. «Зачем меня уволили, – хотят они знать, – если компания работает с прибылью и дела идут лучше, чем когда-либо?» И ответ таков: нас уволили, потому что компьютер обеспечил каналы связи, а наше отсутствие делает компанию еще сильнее, дивиденды – еще больше, а возврат инвестиций – еще щедрее.

Некоторые из нас пока нужны. Сейчас мы находимся в переходном периоде: менеджмент среднего звена съежился, как слизень, посыпанный солью, но не исчез полностью. Просто рабочих мест стало меньше, вот и все, гораздо меньше.