Ультиматум бывшего мужа, стр. 2

Мой гневный взгляд Богданову не впечатляет, она даже не дергается. Лишь спокойно смотрит на меня снизу вверх.

— Не драматизируй, Влада! Ты сама сказала, что больше тебе деньги взять неоткуда, и бывший муж — твой единственный шанс.

— Про него я ничего не говорила, — возражаю я, чувствуя знакомое давящее ощущение в области сердца, возникающее всякий раз, когда я вспоминаю о бывшем супруге.

— Зато я говорю, — Катю ничуть не смущает мой упрек. — Это правда, признай. Или у тебя есть другие варианты?

Теперь уже она сверлит меня пронзительным взглядом, вынуждая отвернуться. Никаких вариантов у меня нет… У меня вообще ничего нет. Но обращаться к Покровскому?.. Я лучше умру, чем пойду просить деньги у человека, который бросил меня тогда, когда я так отчаянно в нем нуждалась…

Нет! Не хочу вспоминать.

— Вариант найдется, — говорю тихо, скорее, убеждая саму себя, чем Катю. — Обязательно найдется.

Но правда заключается в том, что я совсем в этом не уверена.

Мне нужна слишком большая сумма, и никто из знакомых не сможет одолжить мне ее. Да ни у кого таких денег просто нет! Тем более в такие сжатые сроки, которые обозначил врач Андрея. Он советовал обратиться в благотворительные фонды, но те, в большинстве своем, помогают детям. А моему брату три месяца назад исполнилось восемнадцать.

— У тебя нет ни времени, ни возможностей. Ты знаешь, сколько стоит такая реабилитация? Это сотни тысяч, Влада, которые нужны были еще вчера. У тебя они есть?

Обреченно качаю головой и медленно опускаюсь обратно в кресло. Ноги словно ватные.

— Я не хочу быть жестокой, но я не вижу другого выхода, — подруга говорит твердо и бескомпромиссно, словно хочет проникнуть через броню, которая ограждает меня от любых мыслей о Покровском. — Тебе нужны деньги. А твоему брату — профессиональный уход. И срочно. Иначе он может никогда не встать с больничной койки.

Катя права по крайней мере в одном — Андрею жизненно необходима реабилитация. И я это знаю, но… Покровский?..

— Тебе придется наступить на горло собственной гордости и пойти к бывшему мужу, — напирает Катя. — В конце концов, четыре года назад ты ушла от него, не взяв ничего. Он должен тебе!

— Ты не понимаешь… Я не могу, — шепчу я, качая головой.

— Ради себя — нет. А ради Андрея? — чуть склонившись ко мне, подруга мастерски бьет в самое уязвимое место.

Отвернувшись, я стискиваю кулаки с такой силой, что на ладонях остаются полукруглые следы от ногтей, вонзившихся в кожу. Ничего не отвечаю — просто нет слов.

Катя права. Права тысячу раз, и все равно мне трудно пойти на то, что она называет моим единственным выходом.

Ради брата я готова на все. Готова идти и просить деньги у любого. Да, у кого угодно!

Кроме бывшего мужа.

— Ну чего ты ломаешься, Влада? Твои принципы тебе важнее родного брата? Я не понимаю! — Богданова даже не пытается скрыть раздражения. — Ты позволишь ему остаться инвалидом в восемнадцать лет?

— Я делаю все, что могу! — мой голос дрожит от эмоций.

— Нет, не все, — возражает она давяще. — Все — это когда ты идешь к тому, кто может помочь. А не сидишь и жалеешь себя.

Я опускаю голову, ощущая опустошение и беспомощность… В последний раз я была в таком состоянии почти три года назад, когда разбились родители, а рядом не было никого, на кого я могла бы опереться. Но тогда у меня был Андрей. Здоровый и немного потерянный подросток, ради которого я должна была быть сильной. И я была. Мы справились со всем. Но теперь… Теперь все куда хуже.

— С чего ты вообще взяла, что Покровский даст мне деньги? — спрашиваю я. — Ты знаешь, как ужасно мы расстались…

— Он даст, — отвечает Катя уверенно. — Вопрос лишь в том, что он потребует у тебя взамен…

С этой фразой Катя попадает точно в цель. Роман Покровский — не про благотворительность. Он циничный, холодный и безжалостный. Такой же, как и его отец, Покровский-старший — человек-машина, которому для сна достаточно пяти часов в сутки, и бизнесмен до мозга костей, который даже рубль не потратит без уверенности, что тот вернется к нему в двукратном размере. Свою компанию и деньги он ставит превыше всего, даже превыше человеческой жизни… Таким он воспитал и своего сына — человека, который стал моей первой любовью, первым мужчиной и мужем. Когда-то я считала, что наша любовь сильнее всего, но я жестоко ошиблась. Когда пришлось выбирать, Роман выбрал не меня — он выбрал своего отца и бизнес. Тогда и стало понятно, что наш брак обречен.

— Он потребует все… — шепчу я, ощущая как по спине ползет холодок дурного предчувствия. — Он не простит мне того, что я сказала ему в нашу последнюю встречу.

— Это было четыре года назад, Влада. Вы оба остыли. Постарайся выключить эмоции. Расскажи ему о том, что случилось с Андреем. Возможно, он уже обо всем забыл и просто даст тебе деньги.

С моих губ срывается нервный смешок.

— Ты не знаешь его так как я, Катя. Он никогда ничего не забывает. И ничего не делает просто так. Если я пойду к нему… — на мгновение мое горло перехватывает спазм, который мне с трудом удается проглотить. — Он использует этот шанс, чтобы отомстить мне.

— Ты не можешь знать этого наверняка.

Действительно, не могу.

Но знаю.

Глава 2

Выхожу из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь, и спускаюсь по лестнице, потому что лифт снова не работает. Он никогда не работает в этом доме. Стук каблуков эхом раздается в полутемном подъезде, в котором пахнет сыростью и вчерашней едой, и я автоматически задерживаю дыхание.

Катя ушла полчаса назад, но разговор с ней не отпускает. Все, что она сказала, прокручивается у меня в голове снова и снова, как запись, поставленная на повтор, всю дорогу, пока я иду до метро. Да и в вагоне тоже мысленно возвращаюсь к словам подруги, к ее аргументам и упрекам. Все они по делу, каждый ее довод — в точку, я знаю, поэтому и не возражала ей особо. Но и согласиться не могла.

Покровский…

Одно только имя обжигает, как пощечина.

Первые пару лет после нашего развода я училась тому, чтобы простить его и забыть. Училась жить без него. Оставить наш недолгий и оказавшийся несчастливым брак позади. И я научилась, правда. Иногда даже могу думать о бывшем муже без боли. Наверное…

Но идти к нему? Просить? Унижаться?

После того, как мы расстались?

Я даже не знаю, захочет ли он говорить со мной после всего, что сделал… Точнее, чего не сделал. И после всего, что у сердцах наговорила ему я. Это… Нет, такое не забывается и не прощается.

И такое уж точно не простит Покровский. Скорее ад замерзнет, чем он забудет прошлое. И денег мне он, конечно, не даст, что бы там ни воображала себе Катя.

Не смогу я к нему пойти. Точка. Это бесполезно и глупо. Только подвергну себя унижению, но не добьюсь ничего…

В отделении травматологии пахнет лекарствами и мелом. Я поднимаюсь на второй этаж, в палату 202, открываю скрипучую дверь. Андрей лежит у окна. Палата общая, и он здесь не один. И хотя при взгляде на брата у меня сжимается сердце, я понимаю, что в палате он даже не самый пострадавший, хотя ему сильно досталось.

Неделю назад Андрей взял у приятеля мотоцикл, на котором на большой скорости влетел в отбойник. Мотоцикл не подлежит восстановлению, и его “друг” уже подал заявление в полицию, утверждая, что Андрей угнал транспорт. И это не самая большая из наших проблем, ведь мой брат рискует на всю жизнь остаться прикованным к инвалидной коляске, если я не найду деньги на дальнейшее лечение…

Перед глазами все еще стоит образ Кирилла Анатольевича, хирурга, который делал операцию и курировал лечение брата. И в голове звучит его сочувствующий, но неумолимый голос:

“К сожалению, мы больше ничем не сможем помочь. Ваш брат может остаться у нас еще на десять-двенадцать дней, но потом нам придется его выписать. Вам нужно обратиться в частную клинику, где ему смогут обеспечить должный уход и реабилитацию”.