Отступление (СИ), стр. 35
— Хоть строку, — сказала она.
— Не рапорт.
— Постараюсь короче.
Паровоз свистнул второй раз.
Вера взялась за поручень, прежде чем подняться, кивнула на мою папку с накладной.
— За ружьями ведь приехали?
— За ними.
— Тогда все пересчитайте. Здесь слишком многое принимают потому, что поезд уже ждёт.
— Пересчитаю.
Она вошла в вагон. Санитарный эшелон дрогнул и медленно потянулся со второго пути. За окнами проходили белые лица, бинты, поднятая здоровая рука. Воинский паровоз увозил его только до станции за рекой и должен был вернуться один.
Девять оставленных ждали следующего поезда.
Состав прошёл стрелку и ушёл за семафор. Дежурный уже готовил путь для подачи воинского, комендант посылал людей к платформе, а под брезентом фельдшер начинал новый обход.
Перед уходом к складу комендант спросил полк и роту: мою фамилию он внёс в донесение о задержке воинского и отправке санитарного эшелона.
• • •
Мой сопровождающий тем временем разыскал склад, подогнал повозку и привёл кладовщика. Больше он ничего за меня не принимал. Накладная лежала целой, подписи под ней не было.
— Я им сказал, ваше благородие: без вас не возьму, — доложил он. — Они сказали, что я зря время трачу. Я ответил, что время казённое.
— И что?
— Не согласились. Но ждать стали.
Кладовщик вывел нас в пакгауз. У стены лежали длинные транспортные ящики с набитыми номерами партии и места. Я потребовал отделить все места, относящиеся к накладной, и вскрыть каждое.
— В первом посмотрите, ваше благородие, — сказал кладовщик. — Партия одна, укладка одна. Остальные с завода такими же пришли.
— Подпись тоже будет одна. Потому и посмотрю всю.
— Пока мы каждую крышку снимем, стемнеет.
— Значит, подпишу при фонаре.
Рабочие вытащили гвозди. Винтовки лежали в смазке, переложенные рейками. Мы вынимали их по одной: я сверял номер, проверял затвор, шомпол и дерево; сопровождающий ставил проверенные в козлы и вёл счёт, кладовщик отмечал номер в ведомости.
У одной винтовки обнаружилась трещина у шейки ложи, тонкая, залитая густой смазкой. На первый взгляд дерево было цело; при нажиме трещина раскрылась.
— С отметкой примете, — предложил кладовщик. — Ложу после заменят.
— После она будет уже в роте, а подпись сейчас моя. Заменяйте сейчас.
— В накладной партия закрытая.
— Тогда откройте другую и перепишите номер. Мне положено тридцать две исправных, а не тридцать одна и обещание.
Кладовщик ещё раз нажал на трещину, потом пошёл за ключом и старшим писарем. Писарь прочёл накладную, осмотрел ложу и спросил:
— Акт на выбраковку подпишете свидетелем?
— Подпишу, что видел трещину. В свою партию не приму.
Открыли соседнее место, переписали номер в расходной ведомости и дали замену. Её проверили наравне с остальными; треснувшую внесли в складской акт.
К сумеркам перед нами стояли тридцать две исправные винтовки. Сверив номера с ведомостью, я подписал накладную. Кладовщик поставил свою подпись и время выдачи.
Сопровождающий с рабочими начал укладывать оружие обратно. Я достал копию михеевского списка. Против тридцати двух фамилий в нём стояла помета: «дерево». Рядом поставил дату получения партии, не распределяя винтовки заранее. Кому какой номер достанется, Михеев запишет при выдаче.
На освободившейся платформе уже готовили воинскую погрузку. Паровоз ещё не вернулся. Под брезентом горел фонарь; фельдшер поил одного из оставшихся и держал кружку у его губ, пока тот пил.
Мы заколотили ящики, уложили их на повозку и увязали. Повозка тронулась к резерву. За станцией уже темнело. Семафор поднял крыло, пропуская одиночный паровоз: воинский возвращался от распорядительной после санитарного. Он прошёл навстречу нам, тяжело дыша, и исчез за насыпью.
В накладной было тридцать две единицы. В михеевском списке против каждой стояла фамилия.
Глава 19
«Приказ в тыл»
Второй месяц нас не снимали. Германец не гнал больше, и мы не пятились, и в эту тишину войско принялось закапываться всерьёз, будто собралось тут зимовать. Окоп полного профиля, ходы в тыл, землянки с накатом, проволока в три кола — всё то, чего не было ни у той реки, ни у станции, ни на прежних рубежах: их приходилось бросать, едва успев отрыть первую канаву. Тут не бросали. Тут строили, как строят, когда наконец дали постоять.
Осень стояла ещё сухая. Трава по брустверам уже пожухла, а холода настоящего ещё не было, и по утрам над полем поднимался туман, редкий, стелющийся понизу, и таял к тому часу, когда солнце вставало над германской стороной. По этому туману я и шёл: вдоль хода сообщения, поверх которого торчали свежие колья с проволокой, мимо землянок, откуда тянуло дымком и запахом варева, мимо пирамид с винтовками — после станции дерева в роте не осталось. Участок обжился — с протоптанными тропками, с прибитыми где надо сходнями, с той неказистой, но прочной оседлостью, какая заводится, когда людям дают срок. На прежних рубежах сходни не успевали протоптать до первой грязи. Здесь уже знали, у какой землянки после дождя станет вода и куда перенести доску заранее.
И строили без меня. Я вышел из землянки затемно; по участку уже разошлись наряды.
У поворота хода стоял Михеев с книжкой и раздавал на день. Наряды он не выкликал списком сплошь: называл старшего, связку и работу; старший принимал за четверых, и четверо уходили, не спрашивая дважды. Проволоку — одной связке, воду и дрова — другой, подноску к пулемётам — третьей. Книжка за эти месяцы стала толще на убыль и на прибыль; в ней жила рота: кто с кем стоит, кто кого подменит, у кого нынче очередь в караул. Меня Михеев заметил, кивнул и продолжил раздавать.
Дальше, за траверсом, Зотов спорил с оружейником из бригадной мастерской. Тот привёз на два расчёта три запасных ствола вместо четырёх и отбивался бумагой; Зотов, перекатывая в зубах вечную соломинку, показывал ему тугую подачу второй машины и требовал конкретный исправный ствол. Разбирал машину перед оружейником и заставлял его смотреть туда, куда показывал. Я прошёл мимо. Собственного знания Зотову здесь хватало.
Прошка сидел при машине и гонял молодой расчёт всухую: набить ленту, поднести, сменить позицию, снова набить. Второй номер начинал не с того конца, пальцы у него застревали на третьем патроне, он злился на себя и оттого сбивался пуще. Прошка не орал — отбирал ленту, вкладывал правильно, разворачивал сами пальцы и снова отдавал: «по одной короткой на цель». Молодой перенимал с рук. Прошка не глядел, стою ли я рядом; ему был важен человек, у которого руки ещё не запомнили.
На площадке за второй линией Лагунов учил стрелять тех, кому наконец выдали привезённые со станции трёхлинейки. Вчерашние палочники стояли в ряд и целились по прицелу. Лагунов ходил вдоль них, правил плечо и локоть, считал молодых рукой, как прежде считал своих на марше. Молодой должен был прицелиться сам.
У выхода на вторую линию меня нагнал Михеев.
— Ополченцев к нам справа придадут, вашбродие. Дружину.
— Справитесь?
— Приткнём. Старших к нашим старшим, остальных по связкам. Вживутся.
Он сообщил это как очередную статью в книжке и ушёл прежде, чем я успел что-либо разрешить.
• • •
Окунев вызвал меня к полудню.
Землянка у него была штабная — сухая, с досчатым полом, с картой на стене; за две недели стоянки здесь успели навести особую штабную опрятность. Окунев сидел за столом, ссутулясь, и держал под рукой вскрытый казённый конверт. По тому, как он на него не глядел, я понял: в конверте ничего лёгкого не было.
— Садись, — сказал он. — Бумага на тебя пришла.
Он подвинул мне лист, выправленный по форме, с номером и подписью.
Я прочёл. Прочёл раз, потом другой, медленнее. Предписывалось временно, впредь до особого распоряжения, откомандировать подпоручика Северцева в распоряжение армейского управления — для участия в разборе снабжения и порядка эвакуации на путях армии. Всё. Зачем, на какой срок и что именно я там буду делать — не сказано. Формулировка была гладкая, как во всех таких предписаниях, и в этой гладкости было ровно столько же от повышения, сколько от высылки: тыл требовал меня, но для того ли, чтобы я что-то поправил, или чтобы убрать с передовой человека, который пишет рапорты и лезет не в своё, — понять было нельзя.