"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 738

Томми раскрыл ладони и медленно поднял руки. Никаких резких движений — оружие ни в коем случае не должно было показаться из-под его вощеной куртки.

— Повернись ко мне. Медленно, — скомандовал незнакомец, и Томми подчинился.

Глава 68

Якоб

— Якоб? — Глаза Томми лихорадочно забегали по его лицу, точно по мозаике, которую он силился собрать.

— Ну надо же. Наконец-то вспомнил. — Якоб включил фонарь и направил луч света прямо на Томми. В резком свете было видно, как капельки пота покрыли крылья носа и верхнюю губу мужчины. Вощеная куртка была ему велика, отчего он казался великовозрастным ребенком; его редкие волосы засалились, а сине-черные круги под глазами свидетельствовали о катастрофическом недосыпе, который в ближайшие сутки обещал только усугубиться.

— Шагай. Нам нужно в лес, — Якоб махнул фонарем.

— Куда мы идем? — в глазах Томми читалось крайнее недоверие.

— Просто иди. Шевелись. — Якоб подошел к нему вплотную, развернул и толкнул в спину: — В лес. Руки держи так, чтобы я их видел.

Томми пошел. Сперва неуверенно, потом быстрее — стремился держаться на расстоянии от Якоба, который при малейшем промедлении тыкал его фонарем в спину.

Они свернули на тропинку, и лес вокруг них стал гуще. Подгоняемый толчками Якоба, Томми несколько раз чуть не растянулся на земле: его ботинки скользили по опавшим листьям и цеплялись за узловатые корни.

Возле большого замшелого пня тропинка раздваивалась.

— Бери правее, — скомандовал Якоб, когда Томми растерянно оглянулся через плечо. Они двигались строго на север, пока деревья не расступились и в луче фонаря не блеснула широкая черная гладь.

Озеро. У Якоба сдавило горло от нахлынувших чувств.

— На причал, пошел! — Он толкнул Томми в спину, и политик ступил на трухлявые деревянные мостки, раскинув руки для равновесия, точно канатоходец.

— Стой. Повернись, — велел Якоб, когда до края оставался метр. Томми медленно развернулся — сперва корпусом, по-прежнему растопырив руки, точно огородное пугало. Дышал он часто и судорожно.

— Надо полагать, деньги при тебе? — спросил Якоб.

Томми мотнул головой в сторону спортивной сумки, висевшей на правом плече. — Там, — выдавил он звук, больше похожий на хриплое кваканье.

— И там ровно пять миллионов? — Якоб пристально всмотрелся в лицо Томми.

Тот кивнул, не поднимая глаз.

— Да ладно тебе, не вешай нос. Вообще-то пять миллионов — это ты еще легко отделался, если вспомнить, сколько я мог заработать, не погуби вы тогда мой голос.

В груди у Якоба закипала ярость. А ведь он твердо решил вести себя сдержанно, сугубо по-деловому. Просто забрать выкуп и исчезнуть. Но теперь, стоя лицом к лицу с обидчиком, он всерьез раздумывал, не съездить ли Томми по голове. Вырубить его, испинать ногами по животу и лицу, сорвать одежду, а может, и вовсе помочиться на него и столкнуть в воду. Просто чтобы узнать, принесет ли эта грубая расправа долгожданное душевное облегчение.

— Я хочу попросить прощения, — выговорил Томми, наконец подняв глаза.

— Извиниться? — Якоб истерически расхохотался. — Думаешь, это то, чего я ждал тридцать четыре года в сущем аду? Твоих извинений?

Томми растерялся. — Но ведь кому-то от этого становится легче. Премьер-министр вон извинялся перед самыми разными людьми, пострадавшими в детстве, так что...

— Избавь меня от этой политической брехни! — Якоб с силой топнул по доскам причала. — У тебя был единственный реальный шанс попросить прощения... тридцать четыре года назад, в кабинете Оле Хорстена.

Томми недоуменно уставился на него: — Я не помню...

— Не помнишь? — Якоб смерил его взглядом. Он ожидал от Эккерта определенного высокомерия, но его притворное неведение откровенно бесило. — Тебя вызвали к Хорстену в кабинет. Он прямо спросил тебя, что стряслось той ночью здесь, в Хейбергсминде. И что ты ответил?

Томми лишь испуганно замотал головой.

— Ты сказал: «Мне об этом ничего не известно». Ты сидел рядом со мной! Ты мог меня спасти, я бы остался в хоровой школе, меня бы лечили, прооперировали, назначили физиотерапию — скажи ты тогда правду. Прояви ты хоть каплю твердости! Но что сделал ты? — Горло у Якоба нещадно болело. Говорить взахлеб, срываясь на шипение, было всё равно что драть голосовые связки наждачной бумагой.

Томми растерянно всматривался в лицо Якоба, словно надеялся найти ответ там. Но затем снова уставился под ноги.

— Вот именно, — кивнул Якоб. — Ты нагло соврал Хорстену в лицо. Прямо там ты и подписал мне смертный приговор.

— Всё было не так... — Томми осекся, стоило Якобу подойти ближе. Политик был на полголовы ниже соперника.

— Ты хоть представляешь, каково это — в десятилетнем возрасте видеть, как рушится твоё будущее? — Якоб сделал еще шаг вперед, доски под ними натужно заскрипели. — Понимаешь ли ты, каково ребенку осознать, что рай, в который он попал, кишит такими гадюками, как ты? Каково это — в десять лет лишиться единственного, в чем был смысл твоей жизни? Видеть, как все вокруг, и взрослые, и дети, сговорились против тебя одного?

Томми вздрагивал, точно от ударов, на каждом слове. Он попятился. Позади него оставалось всего полметра настила. — Я просто пытался выжить, — выдавил он.

— Чего? — фыркнул Якоб. Что за бред еще? Выжить?

— Я ненавидел эту школу! — Томми судорожно сглотнул. — О Лаврентии мечтал мой отец, не я. Мечтал вращаться в элитных кругах, водить знакомство с богатыми и влиятельными родителями других учеников. А я это всё ненавидел... соперничество, муштру, пение, абсолютно всё! Каждый божий день, каждый час в этой школе пожирал меня изнутри. — Он вскинул голову; пот покрывал его лицо сплошной блестящей маской. — Если бы я не ответил Хорстену так, как ответил, то следующим на твоем месте оказался бы я.

— Вот как. Значит, твоя стратегия выживания состояла в том, чтобы топить слабого? Начинаю понимать, почему ты стал политиком.

Томми лихорадочно замотал головой: — Но ведь это не я придумал уволочь тебя в лес той ночью! Это была идея Конрада. И Коре! — Вдруг его взгляд сделался диким. — Коре мертв.

Якоб уставился на него: — Мертв?

— Несчастный случай. Он заварил всю ту кашу, а теперь мертв. Это случилось вчера. Я ударил его, и он умер. — Голос Томми звучал пугающе монотонно; он попытался поймать взгляд Якоба. — Так что мы на одной стороне, Якоб. Мы в одной лодке, ты и я, неужели ты не понимаешь...

Якоб презрительно фыркнул: — В одной лодке? Это ты на меня мочился. И шмотки мои в воду швырял. Это был ты, Томми!

Томми шумно сглотнул. — Да неужели ты не понимаешь?! Сдай я их тогда, меня бы ждала та же участь. Я стал бы изгоем. Мой отец стал бы изгоем. Его бы пустили по миру. Он ведь назанимал денег у половины родителей из нашей школы, так что мы...

— Ты ничтожный трус, — Якоб жестко чеканил каждое слово. — Тебе следовало ответить за свои поступки. Тогда сегодня мы бы здесь не стояли.

Томми занервничал, переминаясь с ноги на ногу. — Да черт с ним, прошло больше тридцати лет! Мы были детьми! Я этого почти не помню. Тогда я был совсем другим человеком.

Якоб покачал головой. У него вырвался тяжелый вздох, похожий на короткий смешок: честно говоря, стоящий перед ним человек в своем упорном самооправдании выглядел просто комично. Жалкое, убогое подобие мужчины. — То есть ты сейчас стоишь передо мной и заявляешь, будто содеянное тобой тогда не имеет никакого отношения к твоему характеру? Будто это не сама суть твоей натуры? — спросил он.

— Да я был совсем мал, черт бы тебя побрал! — закричал Томми, но Якоб его словно не слышал: — И ты пытаешься меня убедить, будто чудесным образом изжил в себе трусость? Будто, повзрослев, научился отвечать за свои дела?

— Разумеется! — Томми посмотрел на него так, словно они говорили на разных языках. — Люди ведь взрослеют. Не просто же так в нашей стране детей не привлекают к уголовной ответственности. Нельзя требовать от ребенка отвечать за свои поступки наравне со взрослым!