"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 535

В тумане своего плохого настроения я пропустил момент, когда маленький круглый столик полностью заставили всем необходимым для ужина.

– Очень мило с твоей стороны. – Я обошел столик и отодвинул для Беллы стул, как официант в парижском кафе, куда я постоянно захаживал. Может, это было слишком театрально, но, садясь, Белла улыбнулась. Я сел напротив и снова почувствовал себя нелепым четырнадцатилетним Мариусом, который впервые заметил, какая она красивая.

– Если честно, мы редко ужинаем всей семьей. Я даже не помню, когда мы просто были все в одной комнате. Мои родители…

Я понял, что эту тему она не хотела бы развивать, поэтому пробубнил:

– Здесь гораздо приятнее, чем за огромным столом. – Белла поспешила сменить тему.

– Лавбрук ушел чуть раньше нас, – сказала она, мне осталось только промычать в ответ, но мычание скоро обернулось мурлыканием мелодии «Колени вверх, мама Браун» [311]. Не самый подходящий фон для светского ужина.

– Представляю, как тебе странно сюда возвращаться. – Она осмотрелась, словно сама увидела оранжерею впервые.

Я медлил с ответом. Меня отвлекал блеск ее глаз, цвет которых так хорошо подчеркивало платье. Я испугался, что ляпну что-то неприличное.

– Странно? Почему странно? – спросил я как дурак, ведь сам только что говорил ее матери то же самое. Что тоже странно.

– Ну, странно видеть все эти знакомые лица, места, в которых не был уже десять лет.

– Да нет, ничего странного.

– Правда?

– Да. Все совершенно привычно. Ничегошечки странного. – Я вытянул ноги, закинул одну на другую и откинулся на спинку стула. Он оказался совсем не устойчивым и упал бы назад, если б я не шлепнул ладонями по столу. Белла явно посчитала меня в тот момент клоуном ни хуже Гарольда Ллойда [312].

Белла засмеялась, спасая меня от позора, и мне тут же полегчало.

– Ты такой смешной, Мариус! Я начала это забывать.

Я наклонился, чтобы на случай, если ножки антикварного сокровища подо мной все же сломаются, меня хотя бы спас столик.

– Я никогда не понимал, почему мы помним одно, но забываем другое. У меня сохранились детские воспоминания о каких-то совершенно незначительных мелочах, а попроси меня нарисовать портрет отца, и я не буду знать, с чего начать. – На мгновение мой голос стих, а Белла не знала, что на это сказать, поэтому мне пришлось продолжить: – Например, я забыл, как ты хорошо поешь, поэтому был очень удивлен на Новый год.

Ее улыбка стала чуть ехидной.

– Тогда я должна в кое-чем признаться. В детстве у меня был ужасный голос, но за время нашей разлуки я занималась пением. – Белла покраснела и попыталась сменить тему. Она всегда ненавидела разговаривать о себе. – Это Люсинда у нас поет. Помнишь, когда нам было десять, мы ставили пьесу?

– Теперь помню. – Она потянула за какой-то рычаг, и воспоминание вывалилось на меня. – Ее Додо написала. Ты была рассказчиком. Мы с Джеймсом почему-то сражались не на жизнь, а на смерть, а Люсинда пела все песни. Это даже была не пьеса, а возможность искупаться в ее таланте.

Мы оба замолчали, не знаю, о чем думала Белла, но я думал о войне и о том, как она все изменила. Не только жизни тех, кто там погиб, или тех, кто их любил, но и жизни остальных – нас будто прервали, перебили, заморозили.

Белла, конечно же, думала о чем-то совсем другом, смотря на меня через пламя свечи и тепло улыбаясь. Ее аккуратные ладошки лежали на скатерти. Она сказала:

– Странно думать, что кто-то, кого мы знали всю жизнь, убил Джеймса.

Эта резкая смена темы была почти так же уместна, как мое внезапное мурлыкание.

– Мне кажется, – продолжила она, не хватаясь за приятный разговор, который мы только что вели, – есть два вероятных мотива убийства Джеймса. При всех прочих обстоятельствах все сводится либо к любви, либо к деньгам.

– Все всегда сводится либо к любви, либо к деньгам.

Мне выдалась возможность полюбоваться не только ее красотой и изысканным нарядом, но и работой ее феноменального интеллекта. Он впечатлял меня еще больше.

– Но к нашим друзьям эта аксиома особенно применима, не думаешь? – Я ничего не думал на этот счет, поэтому она продолжила: – Джеймс и Ричард мечтали быть столь же богатыми, как мой отец, а мы – все остальные – думали только о любви.

– А по-твоему, Джеймс и Ричард о любви не мечтали?

Она задумалась.

– Может, мечтали, но о любви в их собственном понимании. Мне всегда казалось, что для них любовь – лишь очередной признак успеха, а не сама цель.

– Ты права, пожалуй. Джеймс и Ричард всегда были крайне амбициозны, особенно до войны. Хотя мне кажется, Тилли и Люсинда не слишком далеко от них ушли. Не только мужчины мечтают править миром. Может, даже мы с Додо об этом задумывались.

– Вы – творческие личности. Это другое.

Настала моя очередь задуматься.

– Я тебя понял. Значит, у нас есть романтики, творцы и будущие миллионеры. И кто из нас, интересно, маньяк с жаждой убийств?

– Это нам предстоит выяснить.

Повисла тишина, потому что вернулся Пулман с первыми блюдами. Я почти не помню, что мы тогда ели. Скорее всего, это было что-то очень вкусное, как и вся еда, приготовленная на кухне Хёртвуд-хауса. И я почти уверен, что едой я наслаждался, но не обращал на нее внимание дольше секунды.

Мы разговаривали о преступлениях и преступниках. Обсуждали свидетелей, с которыми уже поговорили и про которых могли забыть. Перечислили каждого жителя деревни: начиная от постоянных посетителей паба, заканчивая мужчиной, который приезжал из Доркинга два раза в неделю подметать улицы. Составили список улик с самого первого письма до именной бумаги Хёртвуда, не забыли про незнакомца в кустах Люсинды и присланные Ричарду стихи.

– Ты ему поверила? – спросил я, потому что сам для себя еще не ответил на этот вопрос.

– Не знаю. Но если он врет, то делает это мастерски. В подробностях пересказал стихи, даже по памяти повторил несколько строк. Только зачем он их сжег? Подозрительно.

– Я даже запомнил пару строк. Что-то вроде: «Ричард, о Ричард, о тебе мечтаю. Как жить без тебя, я не знаю».

Белла чуть не подавилась… чем-то, что она тогда ела.

– Господи, правда? Я уже и не помню.

– Нет, Белла. Не говорил он ничего такого. Я просто хотел доказать тебе, как легко это было выдумать.

Я ждал, что сейчас меня снова пнут под столом, но удара так и не последовало.

– Ладно, может, он мог выдумать пару строк прямо в тот момент. Хотя, с другой стороны, зачем ему это? Мы легко можем уточнить у Люсинды, что было в тех стихах.

– Точно. – Я начал жевать… что-то с тарелки. – Интересно другое – вышли ли те стихи и письма с угрозами из-под одного пера?

– Не стоит делать такой вывод без должных доказательств. Может, и нет никакой связи между ними, может, Ричард сам себе слал стихи, чтобы Люсинда разорвала помолвку. Может, он понял, что не хочет становиться частью семьи Хитон.

– Интересная мысль. – Я замолчал, чтобы хорошенько ее обдумать. – Сам бы я до такого не додумался.

– Всякое бывает. – Улыбка сошла с ее губ, Белла перевела взгляд на пламя свечи. – Нам можно опираться только на самих себя. Да, инспектор может что-то для нас разузнать, но сейчас все зависит от нашей с тобой способности различить, кто врет, а кто говорит правду.

Я хотел было поспорить, но она продолжила:

– Ричард мог что угодно напеть нам в уши. Может, он ненавидел Джеймса за то, что тот зарабатывал на его идеях? Может, Ричард был должен ему гораздо-гораздо больше, чем утверждает. Может, он таким радикальным образом попытался избавиться от долгов. Тогда его идея угрожать сразу и Люсинде, и Тилли успешно сбила нас со следа.

– Ты права. Все бы просто решили, что убийца начал свой путь отмщения, но испугался полиции после первого нападения.