"Зарубежный детектив 2026-7". Компиляция. Книги 1-9 (СИ), стр. 382
— С какой стати я должен тратить свои кровные, заработанные тяжелым трудом деньги на то, чтобы возить пацана по всему свету, лишь бы из него сделали профессиональную визжалку? Хватит с меня этих глупых капризов! Довольно! В нашей семье мужчины занимаются настоящим делом. Мальчишка должен научиться работать руками, — подслушал Якоб однажды разговор отца, лежа в своей кровати.
И он действительно ждал, что теперь Якоб примчится к нему с сочувствием и заботой?
А мать?.. Пять лет назад она без предупреждения завалилась к нему на квартиру в Ванлёсе с дешевым бисквитным рулетом из супермаркета. Больше таких неловких встреч ему не хотелось. Особенно теперь.
— На этой неделе я работаю, — сказал он.
— Ну а на выходных?
Темнота постепенно опускалась на сад в Ассербо, и Якоб в последний раз окинул взглядом дом Асгера и Лизе. Больше он никогда сюда не вернется. Идут ли двое пострадавших здесь копов по его следу, полиция не сообщала. Но кольцо вокруг него сжималось, и это происшествие лишь укрепило его решимость. Здесь его больше ничего не держало, ждать больше нечего. Он доведет начатое до конца, а в субботу...
— В субботу я уезжаю, — ответил он в трубку.
Проще всего было сказать правду. В субботу вечером начнется его новая жизнь. Он уже забронировал билет на ночной поезд из Гамбурга в Вену. Там он зайдет в общественную баню, побреется налысо, купит подержанную машину, уедет в горы и двинется дальше на юг, когда придет время. Лучше всего — в Южную Италию. Если самые разыскиваемые мафиозные боссы умудрялись годами скрываться в этой стране, то и он — без пяти минут бывший журналист с пятью миллионами крон в кармане — как-нибудь справится.
— Уезжаешь? На море собрался? — в голосе матери послышалась зависть.
— Вроде того, — Якоб стал пробираться сквозь кусты к лесу, где тени под хвойными деревьями сливались в сплошной мрак. На всякий случай он решил идти к машине вдоль опушки.
— И когда ты вернешься? Неужели твой отец не заслужил даже простого прощания?
У Якоба не было сил отвечать. Во-первых, она пыталась взывать к совести, которой у него по отношению к ним не осталось. Во-вторых, весь этот разговор напоминал дешевый спектакль.
— Ты самый эгоистичный человек из всех, кого я знаю, Якоб, — голос в трубке зазвучал со злобным рычанием. — Вечно ты воображаешь себя лучше нас. Благороднее своей собственной семьи. Всегда так было. Но кто ты на самом деле? Обычный ленивый придурок, который только и делает, что хнычет из-за своей несостоявшейся певческой карьеры!
Свет фар проезжающей машины скользнул по дороге, и Якоб замер, укрывшись за широким стволом сосны.
— Только и слышно: «я, я, я, бедный непризнанный гений». — Мать буквально брызгала слюной в трубку. — Ты, черт возьми, думаешь только о себе!
Якоб проводил взглядом красные габаритные огни машины, скрывшейся за поворотом. Он хотел пойти дальше, но слова матери сдавили ему горло. Ему хотелось крикнуть ей в ответ, проорать в трубку, что, конечно же, он думает только о себе — а кто еще о нем подумает? Кто его когда-нибудь защищал и поддерживал, кроме Асгера и Лизе? Ему хотелось послать мать куда подальше, но в памяти внезапно всплыло воспоминание, заставившее его замереть.
«Ты думаешь только о себе».
Это был не первый раз, когда он слышал эту фразу.
Перед глазами пронеслось лицо утонченной женщины лет сорока пяти с каштановыми волосами, аккуратно уложенными в пучок. Затем другое видение: та же женщина открывает дверь виллы. Она постарела, сгорбилась, ее кожа стала тонкой и пергаментной в бледных лучах ноябрьского солнца.
Она была легкой как перышко, когда он поднял ее на руки и понес по лестнице в подвал. Ее взгляд был мутным и растерянным, но прическа... волосы были уложены в тот же безупречный пучок.
Якоб шел сквозь тьму, ветки и колючие кусты цеплялись за ноги, словно тонкие костлявые пальцы.
Всё пошло наперекосяк с той самой секунды, как он переступил порог дома. В глазах больной деменцией женщины на мгновение промелькнула ясность, и она громко, отчетливо произнесла: «Сольвиг!».
Она узнала его.
Ему до сих пор было трудно в это поверить. Столько людей сломали его тридцать лет назад, растоптали его жизнь и напрочь забыли о его существовании. Но она... она его помнила!
Якоб добежал до машины и рванул дверцу. Помедлив секунду, он стянул шапку. Лоб был мокрым от пота, сердце бешено колотилось от избытка адреналина — казалось, он только что спасся от дикого зверя. Он постоял немного с закрытыми глазами в прохладе октябрьского вечера, вдыхая запах влажной лесной земли и пытаясь унять бешено скачущий пульс.
— Ты там, Якоб? Да ответь же наконец! — кричала мать в трубку.
Он сел в салон и захлопнул дверь. Телефон в руке казался обжигающе горячим, и в этот миг до него дошло осознание: это был их последний разговор.
Он поднес трубку к губам.
— Прощай, мама, — сказал он и сбросил вызов.
«Ты думаешь только о себе».
Кто-то уже говорил ему это когда-то, и он точно помнил, когда именно. Он помнил дату, день недели и точное время.
Глава 27
Якоб. Апрель 1989 года
Голоса мальчиков из хора он услышал еще за несколько сотен метров. Стоял теплый весенний день, окна были распахнуть настежь, и их чистый вокал лился навстречу, подобно пению сирен. Якоб бросился на этот звук. Сначала он бежал медленно, не веря своим ушам, но затем его охватила паника, и он помчался по коридору со всех ног. Добежав до двери, он распахнул ее и застыл на пороге как вкопанный: в классе ровными рядами стояли хористы с открытыми папками и распевали «Утреннюю песнь» из хорового произведения «Дочь альва» Нильса Гаде.
Хормейстер вскинул правую руку, и хор послушно смолк. Якоб испуганно уставился на свои синие часы «Свотч», которые на Рождество ему подарили Асгер и Лизе. Было 10:25.
— Это что еще за время для прихода? — Оле Хорстен сделал три шага вперед, нависая над Якобом. — Мы занимаемся уже целый час.
— Но... мне же сказали, что репетицию перенесли? — Якоб посмотрел на Берга и Конрада, которые стояли плечом к плечу в самом последнем ряду. На губах Берга играла ехидная усмешка, а во взгляде Конрада читалась смесь тревоги и любопытства.
— Что за чушь! — фыркнул Хорстен. — За всё то время, что я руковожу хором в школе Лаврентия, субботняя репетиция всегда начиналась в половину десятого. И никакие болезни или сони этого не изменят.
По рядам пробежал ропот. Якоб видел, как мальчишки начали перешептываться друг с другом.
— Но мне правда сказали, что сегодня сбор в половину одиннадцатого, — Якоб почувствовал, как к горлу подкатывают слезы. Он учился здесь уже девять месяцев, и его еще ни разу не ругали.
— Кто это тебе внушил? Время сборов определяю только я, — Хорстен высокомерно задрал подбородок.
Якоб перевел взгляд на Берга. Тот смотрел на него прищуренными, колючими глазами. Он прекрасно понимал, что означал этот взгляд. Берг позвонил ему сегодня рано утром и попросил позвать Якоба к телефону.
— Репетицию перенесли на час позже, встречаемся в половину одиннадцатого, — сказал он тогда.
— Кто это сказал?
На памяти Якоба жесткий график хормейстера сдвинулся лишь однажды — когда кортеж королевы опоздал на шесть минут на праздничный концерт в дворцовую церковь Фреденсборга.
— Это от самого Конрада информация. Ты мне не веришь? — удивился Берг. — Его отец велел нам обзвонить всех по цепочке.
Якоб тогда ушам своим не поверил от радости. Лизе и Асгер еще неторопливо пили утренний кофе в своей квартирке над аптекой. По радио передавали музыкальную передачу, в камине потрескивали дрова, а из кухни доносился тонкий аромат свежевыпеченных булочек. Провести здесь еще один лишний час было для него пределом мечтаний.
— Как здорово, что у тебя появились такие хорошие друзья, — сказала Лизе, когда он зашел в гостиную, и Якоб кивнул. Главным образом потому, что ему очень хотелось быть в глазах Лизе и Асгера именно таким ребенком: мальчиком, который легко заводит друзей.