Лекарь Империи 22 (СИ), стр. 31

— Слабость, — сказала она. — Сильная слабость, последний месяц. Голова кружится, в глазах темнеет, когда встаю. Настоятельница думала, это от поста, послабила мне говенье, но лучше не стало. — Она сглотнула. — А потом начались… раны.

— Какие раны?

— Сами, — она подняла на меня огромные испуганные глаза. — Они открываются сами. Я ничем не режусь, я и ножа-то в руках почти не держу. И всё равно открываются.

Семён, стоявший у стены, подался вперёд.

— Может, вы порезались и забыли? — спросил он. — Работа в монастыре тяжёлая, огород, кухня. Или с чем-то едким работали, известь, щёлок, моющее?

Мария замотала головой, и из глаз у неё покатились слёзы, тихо, без всхлипов.

— Нет. Я думала об этом, я всё перебрала. Это не от работы. Это… — Она запнулась, собираясь с духом. — Перед тем как открыться, оно начинает гореть. Изнутри, под кожей. Жжёт и чешется, в самой середине ладони, иногда за день, иногда за час. Я уже научилась чувствовать, когда вот-вот. А потом на этом месте проступает кровь. Особенно сильно, когда я молюсь у себя в келье, ночью, до исступления. Или когда сильно пугаюсь чего. Настоятельница видела и сказала… — голос её упал до совсем тихого. — Сказала, что это знак. Стигматы. Что Господь отметил меня его ранами. Сёстры теперь сторонятся меня. А я не хочу никаких знаков. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Мне страшно.

— Мария, — спросил я как можно мягче, — а когда всё это началось? Сперва слабость, следом раны. Не вспомните, что было в вашей жизни перед тем? Может, что-то случилось, испуг, тяжёлый выбор?

Она опустила глаза, и под бледностью щёки её чуть порозовели.

— Месяца полтора назад, — проговорила она совсем тихо. — У нас в обители умерла старая сестра, за которой я ходила. Я при ней была, когда она отходила, держала за руку. Страшно было, до сих пор перед глазами. А тогда же настоятельница сказала, что мне пора давать постриг. Насовсем, на всю жизнь. А я… я не знаю, готова ли. И сказать про это вслух нельзя, грех. Вот я с тех пор и молюсь ночами, до утра, чтоб мне открылось, как правильно. С тех самых пор всё и пошло.

Я кивнул, ничего не сказав, но отложил про себя. На руках у неё умер человек, следом на плечи свалился выбор, ломающий всю жизнь надвое, а ночи напролёт она простаивала в исступлённой молитве. Под таким грузом тело выкидывает фокусы, каких на ровном месте от него не дождёшься. Какие именно, я пока не знал. Но узел завязывался где-то здесь, рядом с её страхом, а не в одной только крови.

— Покажите, — сказал я.

Она дрожащими пальцами стала разматывать бинт на правой руке, виток за витком, и под бинтом открылась ладонь. На ней, ровно в середине, темнела свежая, округлая ранка, с чистыми, словно очерченными краями, сочащаяся по чуть-чуть тёмной венозной кровью. Не порез, не царапина. Не похоже было ни на след гвоздя, ни на ожог. Будто кровь сама нашла дорогу наружу сквозь целую кожу.

— И на ногах тоже, — прошептала Мария, не поднимая глаз. — На ступнях. Такие же.

Я склонился над её ладонью, разглядывая края раны, надавил вокруг пальцем, кожа в стороне была здоровой, без воспаления. Пощупал пульс на запястье, оттянул нижнее веко, бледная, анемичная, конъюнктива почти белая. Эта девочка теряла кровь, теряла понемногу, но давно.

Я попросил показать ступни. Мария, заливаясь краской, разулась, и на подошвах, ровно под сводом, обнаружились такие же ранки, округлые, кровоточащие по капле. Я осмотрел ее, как привык осматривать тяжёлых, лимфоузлы не увеличены, сыпи по телу нет, суставы целы, селезёнка не прощупывается. Ни синяков, ни мелких подкожных кровоизлияний, ни кровоточивости дёсен, ничего, что кричало бы о системной беде с кровью. Только эти пять точек, и больше нигде. Это и было самое странное. Болезнь крови не разбирает, где ей течь, она бьёт по всему телу сразу. А тут кто-то будто взял циркуль и отметил ровно пять мест, остального не тронув.

Семён смотрел на ладонь Марии, и я видел, что в нём борются лекарь и обыкновенный человек, выросший на тех же сказках про святых, что и эта послушница.

— Илья, — сказал он осторожно. — А вдруг это и правда… ну… то, о чём говорит настоятельница?

— В моём отделении знаков не бывает, Семён, — отрезал я, не отрываясь от раны. — В моём отделении бывает плохая свёртываемость крови. Бывает васкулит. Бывает дюжина скучных, земных причин, по которым у молодой женщины из ниоткуда открываются кровотечения. И мы их все переберём, одну за другой, пока не найдём ту самую. А небо мы оставим настоятельнице, у неё это лучше выходит, — я выпрямился, стянул перчатки. — Мария, мы кладём вас в стационар. Сегодня же. Вам нужно как следует обследоваться, под наблюдением, а не молиться над этим в холодной келье. Будем искать причину. И, обещаю вам, найдём.

Она посмотрела на меня недоверчиво, как смотрят на того, кто обещает невозможное.

— А если причины нет? — спросила она шёпотом. — Если это и вправду свыше?

— Причина есть всегда, — сказал я. — Просто иногда её приходится поискать. Семён, оформляй сестру Марию. Полный чекап, общий, биохимия, коагулограмма, тромбоциты, время кровотечения, аутоиммунная панель. И фотофиксацию ран с линейкой, по всем локализациям. Завтра с утра разберём.

Я собрал команду на следующее утро в ординаторской.

На доске я выписал рукой то, что у нас было. Спонтанные кровотечения, ладони и ступни, симметрично. Округлые раны с ровными краями. Анемия средней тяжести. Связь с эмоциональным напряжением и молитвой. Никаких признаков системного заболевания при первом осмотре. Пять строчек, под которыми не лежало пока ни одного диагноза.

— Ну, коллеги, — сказал я, отступая от доски и оглядывая их. — Молодая девушка, у которой сама собой течёт кровь из ладоней и ступней. Прошу. Кто что думает?

— Я думаю, нас водят за нос, — первым отозвался Тарасов, откинувшись на стуле. — Классика жанра. Синдром Мюнхгаузена. Девочка из глухого монастыря, где на неё всю жизнь не смотрели, вдруг получает внимание, заботу, ореол избранницы. Сёстры шепчутся, настоятельница носится. Это же мечта, а не болезнь. Она сама себя ковыряет втихаря, гвоздём, иглой, чем угодно, а раны выдаёт за чудо. Поставить ей в палату скрытую камеру на сутки, и всё чудо как рукой снимет.

— Слишком ровные края, — качнула головой Зиновьева, разглядывая фотографии ран на планшете. — Я смотрела снимки. Гвоздём и иглой так не сделаешь, останется рваный край, ссадина по краю, следы нескольких попыток. А тут аккуратная округлая ранка, будто кровь просто выступила сквозь кожу. И симметрия смущает, ровно центры ладоней, ровно ступни. Самоповреждение так не ложится. Я бы копала в сторону свёртываемости. Болезнь фон Виллебранда, к примеру, лёгкая форма может всю жизнь сидеть тихо и вылезти под стрессом. Или тромбоцитопения. Надо ждать коагулограмму, тогда и поговорим предметно.

— Гемофилия у женщин почти не встречается, — задумчиво проговорил Грач, сцепив пальцы под подбородком. — Носительство — да, болезнь, крайне редко. Но дело даже не в этом. Если это системная коагулопатия, если у неё кровь не сворачивается как надо, почему она течёт только из ладоней и ступней? Почему не из дёсен, не из носа, не синяки по всему телу? Любая болезнь свёртываемости бьёт по всему организму разом, а тут, пять точек, и все строго по канону распятия. Это не коагулопатия. Это что-то локальное. Может, васкулит мелких сосудов с такой вот странной географией. Но почему именно эти места, я не понимаю.

— А психика? — подал голос Семён. — Она же сама говорит, течёт, когда молится до исступления, когда пугается. Это ведь не случайно. Сильное чувство и сразу кровь. Может, тут дело не в одном теле?

— Семён, не начинай, — поморщился Тарасов. — Сейчас ты мне про стигматы расскажешь и про божий промысел.

— Я не про стигматы, — Семён покраснел, но не отступил. — Я про то, что чувство гонит тело почище иной болячки. Стресс поднимает давление, спазмирует сосуды. Может, у неё на сильном волнении где-то и лопается, а место… ну, куда мысль направлена. Она же на свои ладони смотрит, когда молится, про раны Христовы думает.